Цитаты про архитектуру

... красота — не прихоть полубога,

А хищный глазомер простого столяра.
Фараоны рекламировали себя при помощи пирамид.
На протяжении всей жизни во мне работали поэт в инженере, инженер в поэте, и оба в архитекторе.
— Чем вас привлекает карьера архитектора?

— Видите ли, меня всегда привлекали конструкции, геометрия, соединения деталей, то, как предмет утилитарного назначения становится предметом искусства.
Архитектура — это искусство, в котором мы живём. Почему никто этого не понимает?
... Музыка — как и архитектура — это искусство, в сильной степени зависящее от финансов. Если вы композитор, для исполнения вашей симфонии нужен оркестр. А кто ж даст оркестр? И радио из кармана не вынешь. Наверное, поэтому черт знает что творится в головах у этих людей! Самые лучшие архитекторы работали для самых чудовищных заказчиков.
В 1970-х, проводя исследование в библиотеке Конгресса, я наткнулась на неприметную работу об архитектуре религиозных сооружений. В ней заявлялось, что традиционная архитектура древних мест поклонения копирует очертания женского тела. Причем факт этот подавался как общеизвестный. Например, вход сначала в притвор, а потом уже в храм — это большие и малые половые губы, центральный проход к алтарю — вагина, два изогнутых боковых нефа — яичники, и священное место в центре, алтарь, — это матка, в ней происходит чудо, и мужчина дает начало новой жизни.

Это сравнение было для меня новым и потрясло до глубины души. Конечно, думала я. В главной церемонии патриархальных религий мужчина вбирает в себя энергию йони, силу сотворения, символично порождая новую жизнь. Неудивительно, что главы мировых религий, мужчины, так часто говорят, что человек рождается во грехе: любой из нас рожден женщиной. И только подчиняясь правилам патриархата, мы можем переродиться, очиститься. Неудивительно, что священники обходят нас, разбрызгивая над нашими головами святую воду — подобие продолжающего род семени, дают нам новые имена и обещают перерождение в вечную жизнь. Неудивительно, что духовенство старается держать женщину подальше от алтаря, так же, как нас пытаются лишить возможности контролировать наши собственные силы деторождения. Все эти ритуалы, символичные или реальные, посвящены контролю над силой, заключенной в женском теле.
Хотя я постепенно преодолевал благоговейный страх перед строениями, преобладающими здесь, в Блуте, это местечко меня пугало. Я видывал менее прочные на вид горы!
Самые ужасные строения — это те, бюджет которых был слишком велик для поставленных целей.
Двигаюсь из грязного Петербурга Достоевского

в не более чистые окраины городапространства урбана постсоветского.

Эпитеты продолжая, скажу: «Под властью рациональности,

Изыски архитектуры здесь пали жертвой функциональности».
Врач может похоронить свою ошибку, архитектор — разве что обсадить стены плющом.
Когда видишь, какие замечательные здания люди строили в старину, невольно думаешь, что они были счастливее нас.
Архитектура — тоже летопись мира, она говорит тогда, когда молчат и песни и предания и когда уже ничто не говорит о погибшем народе.
— Я еще кое-что придумал для дворца. Там будут прекрасные сады, рощи, лощины, дорожки, там будет роща Дианы и фонтан с ее скульптурой, и повсюду статуи, фонтаны, струящаяся вода, а еще мраморные птицы и вода бьет у них из клювов. Что скажешь, шут?

— Мне нравится абсолютно все. Вот только рощи... рощи мне не нравятся. И еще фонтаны, дорожки и мраморные птицы. А все остальное мне нравится.

— Ты не понимаешь, дворцу французского короля в Шамбо весь мир завидует. Нонсач будет в сотню, в тысячу раз лучше.

— А потом, со временем, как все в этом мире, он исчезнет — как руины Древнего Рима, как Колосc Родосский — все в мире обращается в прах. Даже великие дворцы великих дураков. И потому, очень скоро ваш дворец снова будет воображаемым, потому что его не станет. Не будет ничегопустота, зеленый холм в зеленой тени.

— И, однако, люди поймут, что когда-то здесь стоял великий дворец — самый прекрасный на свете, не сравнимый ни с чем. И его построил король Генрих, и значит, все это не исчезнет.
Лиз — студентка, изучающая историю искусства в Гарварде. На уроке французского языка ее спросили, была ли она во Франции («Да»), в Париже («Да»), видела ли собор Парижской Богоматери («Да»), понравился ли он ей («Нет!!!»). «Почему?» — спросил преподаватель. «Он такой старый», — ответила Лиз.
Женщины привлекательны. Поэтому мы и бегаем за вами. Вы привлекательны головой и телом... Ваши тела прекрасны, но в них нет никакой логики с точки зрения дизайна. Большая грудь, тонкая талия, широкие бёдра, большая задница, короткое ноги, маленькие ступни. Если бы вы попросили архитектора построить женщину, он бы сказал: «Это не безопасно!»
Приятное в бетоне то, что он выглядит незавершенным.
Архитектура – это как человек располагает себя в пространстве, а мода – это как вы располагаете объект на человеке.
У нас сейчас увлечение такое — строительство новых храмов, новых сооружений. Я понимаю, что каждая эпоха хочет оставить по себе памятник, но всё-таки легче было, скажем, египетским фараонам, царям Древней Греции, а византийским императорам уже было трудней, потому что надо было что-то ломать и что-то восстанавливать. Если на наших глазах будет разрушаться Дом Пашкова, будет догнивать Исторический музей не реставрированный и сползать в Новгород Волхов, разве можно сейчас на полном серьёзе говорить о восстановлении Храма Христа Спасителя? Я хочу, чтобы этот храм был в центре России, но сначала надо восстановить то, что у нас разрушается от XII-XVIII веков!
... важно создавать нечто новое, поскольку архитектуралицо нынешнего поколения, символ текущего момента. Именно здания создают летопись времени, по ним мы узнаем об истории людей, их образе жизни и нравах.
Подошла ближе: симметрии — любимицы скудно одаренных — на барельефе не существовало. Листья винограда там ожидали нового порыва ветра. Подсолнухи цвели вразнобой, не хватало лепестков у ромашек, словно кто-то не закончил гадать «Любит — не любит».
Хорошее архитектурное сооружение должно четко вписываться в ландшафт. Оно не должно выглядеть так, словно возникло из ниоткуда по случайной прихоти; оно должно вырастать органично, формируемое ветром и дождем, словно высеченное из скалы. Комнаты перетекают не только из одной в другую, но и в окружающий мир.
Живопись — искусство, на которое можно смотреть; скульптура — искусство, вокруг которого можно обойти; архитектура — искусство, сквозь которое можно пройти.
Я уважаю башни из слоновой кости, но мне жалко слонов.
Прежде чем что-либо строить — слушайте город, прежде чем что-либо сносить — слушайте сердце.
Время на самом деле лучший архитектор. Оно даже унылый доходный дом способно превратить в жемчужину городского ансамбля. В своё время парижане демонстрации устраивали против Эйфелевой башни, а сейчас без неё Парижа считай что и нет...
Архитектор — тот, кто знает разницу между тем, что можно сделать, и тем, что следует сделать.
В Чикаго такая превосходная архитектура, что чувствуется необходимость что-нибудь сносить время от времени и воздвигать жуткие здания, чтобы народ мог оценить прелесть старины.
А что можно думать об архитектуре? Она, как солнце: большая, блестящая и она рядом.
Наибольшей похвалы заслуживает тот архитектор, который умеет соединить в постройке красоту с удобством для жизни.
Странная штука, но снаружи дома за редким исключением ничем не выдают, что делается в их стенах, хотя там происходит большая часть нашей жизни. Может, в этом и состоит глобальная цель архитектуры?
Приезжая в Париж, я обедаю только в ресторане на Эйфелевой башне. Это единственное место, откуда не видно этого чудовищного сооружения.
Величайшее произведение, которое отражает свою эпоху, никогда не должно игнорировать окружение. Серьезный архитектор должен это учитывать. Если он хочет что-то построить, он должен брать во внимание природу, он должен взаимодействовать с освещением.
И почему архитектура вокзальных сортиров так часто напоминает шедевры Растрелли?
Из всего, что понастроил человек, сохранилась лишь арка замковых ворот. Мы с Моной подошли к ней. У подножья белой краской было написано бокононовское калипсо. Буквы были аккуратные. Краска свежая – доказательство, что кто-то еще, кроме нас, пережил бурю.

Калипсо звучало так:

Настанет день, настанет час,

Придет земле конец.

И нам придется все вернуть,

Что дал нам в долг творец.

Но если мы, его кляня, подымем шум и вой,

Он только усмехнется, качая головой.
Архитектура распределяет массы и объемы. Вдохновение превращает инертный камень в драму.
Возьмем, к примеру, любой замок. Разделим его на элементы, не изменившиеся на протяжении веков. Во-первых, замок стоит на холме, подчиненной ему земли. Его видно отовсюду. Во-вторых, его защищают большие, толстые стены способные выдержать лобовую атаку. В-третьих, его гарнизон, это люди обученные чтобы убивать. В-четвертых, флаг. Солдаты знают, что это их флаг и никто не должен им овладеть. И вот, вы поднимаете этот флаг, и все это видят. И теперь вы хозяин своего замка.
От скульптуры мы вправе требовать как минимум одного — чтоб она не шевелилась.
Слушай ты, если ты мне, Цырытелли, такой же камин сделал, как ванну, — я тебя в ванной не утопил, я тебя в камине точно сожгу.