Цитаты Владимира Владимировича Маяковского

Смерть не умеет извиняться.

Если ж с часами плохо,

Мала календарная мера.

Мы говорим — «эпоха»,

Мы говорим — «эра».

Мы спим ночь.

Днем совершаем поступки.

Любим свою толочь воду в своей ступке.

А если за всех смог

Направлять потоки явлений,

Мы говорим — «пророк»,

Мы говорим — «гений».
В моде

в каждой

так положено,

что нельзя без пуговицы,

а без головы можно.
Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!

Весеньтесь, жизни всех стихий!

Я хочу одной отравы —

пить и пить стихи.
Этот вечер решал —

не в любовники выйти ль нам? —

темно,

никто не увидит нас.

Я наклонился действительно,

и действительно

я,

наклонясь,

сказал ей,

как добрый родитель:

«Страсти крут обрыв —

будьте добры,

отойдите.

Отойдите,

будьте добры».
Город зимнее снял.

Снега распустили слюнки.

Опять пришла весна,

глупа и болтлива, как юнкер.
В авто,

          последний франк разменяв.

— В котором часу на Марсель? —

Париж

          бежит,

                      провожая меня,

во всей

          невозможной красе.

Подступай

                к глазам,

                            разлуки жижа,

сердце

            мне

                  сантиментальностью расквась!

Я хотел бы

                жить

                        и умереть в Париже,

если б не было

                      такой земли

                                            Москва.
Мир

  теплеет

        с каждым туром,

хоть бельё

     сушиться вешай,

и разводит

     колоратуру

соловей осоловевший.

В советских

        листиках

         майский бред,

влюблённый

         весенний транс.
Экзамен в гимназию. Выдержал. Спросили про якорь (на моем рукаве) — знал хорошо. Но священник спросил — что такое «око». Я ответил: «Три фунта» (так по грузински). Мне объяснили любезные экзаменаторы, что «око» — это «глаз» по-древнему, церковнославянскому. Из-за этого чуть не провалился. Поэтому возненавидел сразу — всё древнее, всё церковное и всё славянское. Возможно, что отсюда пошли и мой футуризм, и мой атеизм, и мой интернационализм.
Я знаю силу слов, я знаю слов набат.

Они не те, которым рукоплещут ложи.

От слов таких срываются гроба

шагать четверкою своих дубовых ножек.
Москва белокаменная,

Москва камнекрасная

всегда

была мне

мила и прекрасна.
Во имя чего

сапог

землю растаптывает скрипящ и груб?

Кто над небом боев -свобода?бог?

Рубль!

Когда же встанешь во весь свой ростты,

отдающий жизнь свою им?

Когда же в лицо им бросишь вопрос:

за что воюем?
Мир

опять

цветами оброс,

у мира

весенний вид.

И вновь

встает

нерешенный вопрос

о женщинах

и о любви.
Страх орёт из сердца,

Мечется по лицу, безнадёжен и скучен.
Если б быть мне косноязычным,

как Дант

или Петрарка!

Душу к одной зажечь!

Стихами велеть истлеть ей!

И слова

и любовь моя —

триумфальная арка:

пышно,

бесследно пройдут сквозь неёлюбовницы всех столетий.
Уходите, мысли, восвояси,

Обнимись,

души и моря глубь.

Тот,

кто постоянно ясен —

тот,

по-моему,

просто глуп.
Любовь мою,

как апостол во время оно,

по тысяче тысяч разнесу дорог.

Тебе в веках уготована корона,

а в короне слова мои —

радугой судорог.
Но за что ни лечь —смерть есть смерть.

Страшно — не любить,ужас — не сметь.
Одному из своих неуклюжих бегемотов-стихов я приделал такой райский хвостик:

Я хочу быть понят моей страной,

а не буду понят —

что ж?!

По родной стране

пройду стороной,

как проходит

косой дождь.

Несмотря на всю романсовую чувствительность (публика хватается за платки), я эти красивые, подмоченные дождём пёрышки вырвал.
Если буду совсем тряпка – вытрите мною пыль с вашей лестницы.
Не знаю,

кто и что виной

(история эта -

длинна),

но фильмы

уже

догоняют вино

и даже

вреднее вина.

И скоро

будет всякого

от них

тошнить одинаково.
Поэты,

покайтесь,

пока не поздно,

во всех отглагольных рифмах.
Бумаги

гладь

облевывая

пером,

концом губы

поэт,

как ***ь рублевая,

живёт с словцом любым.
«Лицом к деревне» -

заданье дано, -

за гусли,

поэты-други!

Поймите ж —лицо у меня

одно —

оно лицо, а не флюгер.
Айда, Маяковский!

Маячь на юг!

Сердце

рифмами вымучь —

вот

и любви пришел каюк,

дорогой Владим Владимыч.
— То лезут к любой,

была бы с ногами.

Пять баб

переменит

в течении суток.

У нас, мол,свобода,

а не моногамия.

Долой мещанство и предрассудок!

С цветка на цветок

молодым стрекозлом

порхает, летает и мечется.

Одно ему в мире кажется злом

это алиментщица.

Он рад умереть,

экономя треть,

три года судиться рад:

и я, мол, не я,

и она не моя,

и я вообще кастрат.
Любовь!

Только в моём

воспалённом

мозгу была ты!

Глупой комедии остановите ход!

Смотрите -

срываю игрушки-латы

я,

величайший Дон-Кихот!
Чтоб не было даже дрожи!

В конце концов

всему конец.

Дрожи конец тоже.
Вошёл к парикмахеру, сказал — спокойный:

«Будьте добры́, причешите мне уши».

Гладкий парикмахер сразу стал хвойный.
Я знаю, надо и двести и триста вам —

возьмут, всё равно, не те, так эти.
Мягко с лапы на лапу ступая,

Грузная, как автобус,

Тащит ночь к берегам Дуная

Свою лунную грусть.
Люди — лодки.

Хотя и на суше.

Проживёшь

своё

пока,

много всяких

грязных ракушек

налипает

нам

на бока.

А потом,

пробивши

бурю разозленную,

сядешь,

чтобы солнца близ,

и счищаешь

водорослей

бороду зеленую

и медуз малиновую слизь.
Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста

Где-то недокушанных, недоеденных щей..
Немолод очень лад баллад,

Но если слова болят

И слова говорят про то, что болят,

Молодеет и лад баллад.
В раздетом бесстыдстве,

в боящейся дрожи ли,

но дай твоих губ неисцветшую прелесть:

я с сердцем ни разу до мая не дожили,

а в прожитой жизни

лишь сотый апрель есть.
Сцепилась злость человечьих свор,

падает на мир за ударом удар

только для того,

чтоб бесплатно

Босфор

проходили чьи-то суда.

Скоро

у мира

не останется неполоманного ребра.
Брошки — блещут…

на тебе! —

с платья

с полуголого.

Эх,

к такому платью бы

да ещё бы…

голову.
Мы живём, зажатые железной клятвой.

За неё — на крест, и пулею чешите:

это — чтобы в мире без Россий, без Латвий,

жить единым человечьим общежитьем.
Меня сейчас узнать не могли бы:

жилистая громадина

стонет,

корчится.

Что может хотеться этакой глыбе?

А глыбе многое хочется!
Слабосильные топчутся на месте и ждут, пока событие пройдет, чтоб его отразить; мощные забегают вперед, чтоб тащить понятое время.
Семей идеальных нет, все семьи лопаются, может быть только идеальная любовь. А любовь не установишь никакими «должен», никакими «нельзя» — только свободным соревнованием со всем миром.
О, сколько их,

одних только вёсен,

за 20 лет в распалённого ввалено!

Их груз нерастраченный

просто несносен -

несносен не так,

для стиха,

а буквально.
Когда он вырос приблизительно с полено

И веснушки рассыпались, как рыжики на блюде,

Его изящным ударом колена

Провели на улицу, чтобы вышел в люди.