Цитаты Марины Ивановны Цветаевой

«Я буду любить тебя всё лето», — это звучит куда убедительней, чем «всю жизнь» и — главное — куда дольше!
И опять пред Тобой я склоняю колени,

В отдаленье завидев Твой звездный венец.

Дай понять мне, Христос, что не все только тени

Дай не тень мне обнять, наконец!

Я измучена этими длинными днями

Без заботы, без цели, всегда в полумгле…

Можно тени любить, но живут ли тенями

Восемнадцати лет на земле?

И поют ведь, и пишут, что счастье вначале!

Расцвести всей душой бы ликующей, всей!

Но не правда ль: ведь счастия нет, вне печали?

Кроме мертвых, ведь нету друзей?
Ведь от века зажженные верой иною

Укрывались от мира в безлюдье пустынь?Нет, не надо улыбок, добытых ценою

Осквернения высших святынь.

Мне не надо блаженства ценой унижений.

Мне не надо любви! Я грущу — не о ней.

Дай мне душу, Спаситель, отдать — только тени

В тихом царстве любимых теней.
Безделие; самая зияющая пустота, самый опустошающий крест. Поэтому я — может быть — не люблю деревни и счастливой любви.
Не нужен мне тот, кому я не необходима.

Лишний мне тот, кому мне нечего дать.
Не стесняйтесь уступить старшему место в трамвае.

Стесняйтесь — не уступить.
Никогда не бойтесь смешного, и если видите человека в глупом положении: 1) постарайтесь его из него извлечь, если же невозможно — прыгайте в него к нему как в воду, вдвоём глупое положение делится пополам: по половинке на каждого — или же, на худой конец — не видьте его.
После музыки такое же опустошение, как после любви, — но менее растравительно, потому что в тебе одном.
О, Боже мой, а говорят, что нет души! А что у меня сейчас болит? — Не зуб, не голова, не рука, не грудь, — нет, грудь, в груди, там, где дышишь, — дышу глубоко: не болит, но всё время болит, всё время ноет, нестерпимо!
Человек голоден: ест хлеб.

Если ж человек сосредоточен на выборе меню — он недостаточно голоден — только: en appetit {ощушает аппетит (фр.).} — а может быть только старается вызвать его.
Самое лучшее в мире, пожалуй, — огромная крыша, с которой виден весь мир.
Не слишком сердитесь на своих родителей, — помните, что и они были вами, и вы будете ими.
Никогда не говорите, что так все делают: все всегда плохо делают — раз так охотно на них ссылаются. У всех есть второе имя: никто, и совсем нет лица: бельмо. Если вам скажут: так никто не делает (не одевается, не думает, и т. д.) отвечайте: — А я — кто.
Мужчины не привыкли к боли,— как животные. Когда им больно, у них сразу такие глаза, что всё что угодно сделаешь, только бы перестали.
Спроси у волны морской:

Кто именно?

Беспамятность! — лишь с мужской

Сравнимая…
У Есенина был песенный дар, а личности не было. Его трагедия — трагедия пустоты. К 30-ти годам он внутренно кончился. У него была только молодость.
Я живу, как другие танцуют: до упоения — до головокружения — до тошноты!
... И у меня бывает тоска. <...> От неё я бегу к людям, к книгам, даже к выпивке, из-за неё завожу новые знакомства. Но когда тоска «от перемены мест не меняется» (мне это напоминает алгебру «от перемены мест множителей произведение не меняется») — дело дрянь, так как выходит, что тоска зависит от себя, а не от окружающего.
Титул — глубокая вещь, удивляюсь поверхностному, чисто-словесному — вне смыслового — отношению к нему его носителей. <...> Княжество прежде всего — нимб. Под нимбом нужен — лик.
Человеческая беседа — одно из самых глубоких и тонких наслаждений в жизни: отдаёшь самое лучшеедушу, берёшь то же взамен, и всё это легко, без трудности и требовательности любви.
Я не выношу любовного напряжения, у меня – чудовищного, этого чистейшего превращения в собственное ухо, наставленное на другого: хорошо ли ему со мной? Со мной уже перестаёт звучать и значить, одно – ли ему?
Море рассматриваю как даром пропадающее место для ходьбы. С ним мне нечего делать. Море может любить только матрос или рыбак. Остальное – человеческая лень, любящая собственную лёжку на песке.
Бог создал человека только до тальи, — над остальным постарался Дьявол.
Бойтесь понятий, облекающихся в слова, радуйтесь словам, обнажающим понятия.
Мне от человека надо — необходимо: или очарование или большой, во всеоружии, бессонный ум. <...> Вне этого мне с человеком пусто. — Лучше одной.
В какую-то секунду пути цель начинает лететь на нас. Единственная мысль: не уклониться.
Есть области, где шутка неуместна, и вещи, о которых нужно говорить с уважением или совсем молчать за отсутствием этого чувства вообще.
Пригвождена к позорному столбу

Я все ж скажу, что я тебя люблю.

Что ни одна до самых недр — мать

Так на ребенка своего не взглянет

Что за тебя, который делом занят,

Не умереть хочу, а умирать.
Столько людей перевидала, во стольких судьбах перегостила, — нет на земле второго Вас, это для меня роковое.
У меня вообще атрофия настоящего, не только не живу, никогда в нём и не бываю.
Душа от всего растет, больше всего же — от потерь.
Любовность и материнство почти исключают друг друга. Настоящее материнство — мужественно.
Осень. Деревья в аллее — как воины.

Каждое дерево пахнет по-своему.

Войско Господне.
И взглянул, как в первые раза

Не глядят.

Чёрные глаза глотнули взгляд.

Вскинула ресницы и стою.

— Что, — светла? —

Не скажу, что выпита до тла.

Все до капли поглотил зрачок.

И стою.

И течёт твоя душа в мою.
Одна половинка окна растворилась.

Одна половинка души показалась.

Давай-ка откроем — и ту половинку,

И ту половинку окна!
— Вы любите своё детство?

— Не очень. Я вообще каждый свой день люблю больше предыдущего… Не знаю, когда это кончится… Этим, должно быть, и объясняется моя молодость.
Два дерева хотят друг к другу.

Два дерева. Напротив дом мой.

Деревья старые. Дом старый.

Я молода, а то б, пожалуй,

Чужих деревьев не жалела.

<..>

Два дерева: в пылу заката

И под дождём — ещё под снегом

Всегда, всегда: одно к другому,

Таков закон: одно к другому,Закон один: одно к другому.
Любовь, это плоть и кровь.

Цвет, собственной кровью полит.

Вы думаете — любовь -

Беседовать через столик?

Часочек — и по домам?

Как те господа и дамы?

Любовь, это значит...

— Храм?

Дитя, замените шрамом

На шраме! — Под взглядом слуг

И бражников? (Я, без звука:

«Любовь, это значит лук

Натянутый лук: разлука».)
Ангелы не голубые, а огненные. Крылья — не лёгкость, а тяжесть (сила).
О нет, не узнает никто из вас

— Не сможет и не захочет! —

Как страстная совесть в бессонный час

Мне жизнь молодую точит!

Как душит подушкой, как бьёт в набат,

Как шепчет всё то же слово...

— В какой обратился треклятый ад

Мой глупый грешок грошовый!
Перстов барабанный бой

Растет. (Эшафот и площадь.)

— Уедем. — А я: умрём,

Надеялась. Это проще!

Достаточно дешевизн:

Рифм, рельс, номеров, вокзалов

— Любовь, это значит: жизнь.

— Нет, иначе называлось

У древних…

— Итак? —

Лоскут

Платка в кулаке, как рыба.

— Так едемте? — Ваш маршрут?Яд, рельсы, свинец — на выбор!

Смерть — и никаких устройств!

— Жизнь! — Как полководец римский,

Орлом озирая войск

Остаток.

— Тогда простимся.
... О, самозванцев жалкие усилья!

Как сон, как снег, как смерть — святыни — всем.Запрет на Кремль? Запрета нет на крылья!

И потому — запрета нет на Кремль!
Я написала Ваше имя и не могу писать дальше.
Забота бедных: старое обратить в новое, богатых: новое — в старое.
Я ведь знаю, что я — в последний раз живу.
Поэт видит неизваянную статую, ненаписанную картину и слышит неигранную музыку.
Люди ко мне влекутся: одним кажется, что я еще не умею любить, другим — что великолепно и что непременно их полюблю, третьим нравятся мои короткие волосы, четвертым, что я их для них отпущу, всем что-то мерещится, все чего-то требуют — непременно другого — забывая, что все-то началось с меня же, и не подойди я к ним близко, им бы и в голову ничего не пришло, глядя на мою молодость.

А я хочу легкости, свободы, понимания, — никого не держать и чтобы никто не держал! Вся моя жизньроман с собственной душою, с городом, где живу, с деревом на краю дороги, — с воздухом. И я бесконечно счастлива.