Хардли Хавелок. Ренегат — цитаты, высказывания и афоризмы

Чем больше ты сопротивляешься, тем больше заблуждаешься. Думаешь, ты понимаешь, что происходит? Нет, происходящее — иллюзия, окружающее нас — больная и навязанная фантазия.
Чем больше контроля и силы, тем больше сопротивления. Но это не касается людей. Чем больше их контролируешь и запугиваешь, тем больше им это нравится и тем больше они хотят, чтобы ими управляли. И чем больше вранья — тем усерднее они верят в навязанные иллюзии. И тем больше они хотят их слышать.
Мое жилище трудно назвать домом. Это разбитое гнездо, которое все спешат покинуть.
Несмотря на опасность; на то, что здание такое же не надежное, как и остальные, мне нравится сюда приходить. В любой момент оно может рухнуть и похоронить нас заживо. Не думаю, что мне будет удобно лежать под толстыми тяжелыми плитами, но это место по-своему прекрасно. Отсюда отличный вид на дыру в Дуге, мол, посмотри, там то, что ты ищешь; то, что тебе нужно. Свобода...
Не знаю, почему он держится меня, ведь со мной даже говорить опасно. Наверно, хочет сесть со мной в тюрьму (если повезет). Впрочем, мне будет компания. Ведь в тюрьме тоже нужно с кем-то разговаривать и строить заговоры.
Мне кажется, что он огромен, и нам есть куда идти. Но всему свое время...
Отец всегда говорил: держи мысли в голове, а слова — за зубами, и не позволяй им вырваться; иначе жизнь закончится раньше, чем предполагалось, ведь все предают. А если коротко: молчи, иначе завтра тебя расстреляют.
— Один человек ничего не изменит. — возражаю я.

— Что если один человек способен изменить все!

— Ты не в своем уме!
Я видела, как после очередной истории с его глаз катились слезы, будто он тосковал за местами и по миру, которого больше нет, и к которому невозможно вернуться.
Я боюсь, что мы окончательно увязнем в безысходности. Нам будут говорить: «Делай то. Делай это». И знаешь что? Мы будем исполнять то, что нам приказали. Нас лишат выбора. Потому, что момент, когда можно было что-то изменить, упущен. Но я верю, что шанс есть; что настанет время и все изменится. Я хочу быть частью этих изменений.
Когда мне предъявили не подписанный приказ на расстрел, у меня был выбор: заткнуться, залечь на дно, и сохранить жизнь мамы и Касс или продолжать бунтовать. Я остановилась, и теперь у меня ничего нет.
— Первое правило общества «Будь смирен», второе — «Будь полезен». Даже в мыслях, понимаешь?

— Ваше общество держится на лжи и контроле. — выдаю я. Аарон Селестайн поджимает губы.

— Знаешь, почему умер твой отец? — сдерживаясь, шепчет Селестайн. — За ошибки приходиться расплачиваться, иногда цена непомерно велика.
Мне кажется, что одна рукахорошо, две лучше, но три уже многовато.
Болезненные воспоминая отнимали и отнимают у меня слишком много сил. И, чтобы их похоронить, нужно иметь необычайно много смелости и вырыть глубокую яму.
— Я хочу быть с тобой честным. — голос Лиама вырывает меня из раздумий.

— Насчет чего? — интересуюсь я.

— Понимаешь, я много думал... не решался говорить... Мы существуем в стране, где поесть один раз в сутки — большая удача; где за действия и мысли расстреливают. И никто не сопротивляется, не начинает борьбу за что-то лучшее, чего мы никогда не знали. Если бы кто-то начал... — Лиам пристально смотрит на меня, — Кто-то, кто имеет необычайно сильное влияние.
— Я не хочу уезжать. — продолжает Лиам. — Говорят, там происходят ужасные вещи. — Здесь не лучше. — Но, ты пойми. Никто не возвращается, а те, кто когда-то сюда приехал — не в своем уме. — дрожащим голосом выговаривает Лиам. — Я не знаю, что там делают с людьми, промывают ли им мозги... — уставив взгляд на руки, Лиам умолкает. Он прав. С людьми в Котле действительно что-то не так. Они жестоки и безжалостны; они хладнокровно наблюдают за расстрелами. Иногда мне кажется, что им нравится смотреть, как кого-то убивают. Тела убитых на площади лежат неделями, пока мэр не распорядится их убрать. — Есть какая-то процедура... — задумчиво произношу я. — А с чего бы нас собирали! — поддерживает меня Лиам. — Камень всегда зарыт гораздо глубже, чем мы думаем. — ухмыляется он, и мрачно додает: — Однажды я проснусь кем-то другим. А я не хочу этого. Я хочу, чтобы мой разум оставался чистым.
Память — не место для уединения, ведь там полно тех, кто нужен нам, как воздух.
Я всего лишь краски и память. Краски и память...
Я слишком часто видела, как ломаются люди. Словно хрупкие спички, на которых надавили немного сильнее. Не хочу быть одной из них. Никогда в жизни, во что бы то ни стало, я не превращусь в утопающее в собственной никчемности, безнадежное и полностью раздробленное существо.
У нас слишком мало времени, чтобы коротать его поодиночке, жалеть о несделанном и притворяться, что нас никто и ничто не волнует. Эта непоправимая ошибка, которою мы, так или иначе, совершаем.
Мне кажется, что мир вокруг не настоящий, поддельный, и, что он исчезает, как обманчивое видение.
Наверно, настоящая боль возгорается лишь тогда, когда рассеиваются остальные, приглушавшие ее чувства; когда перестаешь бороться и понимаешь это; когда открываешься ей, и она захлестывает тебя, потому что ты не в силах ее подавить.
Интересно, скучала ли она по мне хоть какую-то долю секунды? Вряд ли так сильно, как я, но мне бы хотелось знать, что мы попрощались не навсегда, а лишь переживаем временные затруднения, вскоре мы встретимся, и все наладится.
Никак не могу отделаться от чувства, будто все так или иначе вокруг меня рушится, движется к верному краху, и как бы я не пыталась удержать все целым и невредимым, все, в конце концов, разрушается окончательно. Не было бы меня — все было бы иначе.
— Ты недооцениваешь себя. — улыбается он, осторожно касаясь моего затылка. — Всегда. Во всем. Это опасно. Ты способна на больше.

— Ты уверен?

— Да. — уверенно отвечает Люк. — И еще... Иногда ты совсем беспомощная. Меня это беспокоит.
— Какая же ты зануда! — утверждает Ева.

— Приставала! — обзываюсь я.

— Кислятина! — смеется Один. — Заядлее сутяги чем ты, в мире больше нет. Неужели ты собираешься провести остаток жизни в одиночестве?

— Да. — буркаю я, нахлобучившись.

— Я не могу этого допустить.
Наша жизнь — это тернистое, опасное путешествие в один конец. И наше задание — добраться к завершающей точке.
Мы не можем вернуться в прошлое и исправить свои ошибки. Мы можем лишь оглянуться на пройденный путь, сделать выводы. Ведь наша жизнь — это тернистое, опасное путешествие в один конец. И наше задание — добраться к завершающей точке. Вместе.
Мы все заслуживаем достойной жизни, мы должны сами распоряжаться ею, и никто не вправе ее отнимать.
— Знаешь, — говорит он, — когда-то давно я встретил девушку. Хрупкую и нежную. От нее пахло яблоками и буйством. Совершив переворот в моем сердце, она ушла.
Когда все закончится, мы непременно уберемся подальше отсюда, сколотим себе уютным домик, и, состарившись, умрем с разницей в пару минут (чтобы я успела выругать его за то, что он меня, старую развалюху, бросил). Было бы неплохо так закончить.
Никто не сможет отобрать тебя у меня. Я этого не допущу.
— Я очень тебя люблю. — шепчет он. — И никто не сможет отобрать тебя у меня. Я этого не допущу.
Между двумя всегда есть тонкая грань. И всегда предстает выбор: нарушать ее или нет. И в зависимости от сделанного предпочтения, что последует тогда? Поступим ли мы правильно? Неизвестность — вот, что больше всего меня пугает.
Я знаю, что однажды у нас все будет хорошо; что мы достигнем того, чего хотели всю жизнь. Нужно лишь подождать, и время обязательно вознаградит нас за наше стоическое терпение, отчаянное мужество и ослиное упрямство.
Я точно знаю, что все выдержу и переживу все, что угодно, ведь он рядом, верит в меня и поддерживает.
— Все и все имеет недостатки и ошибки. — подчеркиваю я. — Не так ли? И их последствия невозможно ни предотвратить, ни контролировать.
Я знаю, что ты чувствовал, потому что я чувствовала тоже самое. И мне было паршиво... Но, знаешь, ничего удивительно, я всегда тебя разочаровываю — это то, что у меня получается лучше всего.
Страх — это не слабинка или врожденный порок, это всего лишь чувство, которое заставляет нас действовать или остановиться. Но ему не запугать меня, ха! Ни разу в жизни я еще не сдрейфила так, чтобы зарыться в норку, как мышонок, и не высовываться оттуда.
Я жалею о том, что бросила тебя. Правда. И ты не был мне безразличен, никогда. После всего, что случилось, ты был единственным, к кому бы я обратилась.
Мы давнишние враги, которые обязательно когда-то столкнутся в переломном решающем бою, и тогда один из нас падет. А о напускном смирении, показном уважении и послушании никакой речи идти не может. Я не собираюсь мириться со своим скудным положением, и становиться частью общества, тонущего в кромешном заблуждении, как судно в открытом море.
Чем больше я роюсь в своей памяти, как в набитом ужасными воспоминаниями сундуке, тем больше мне не нравится расклад этого мира.
— Вы довольно смелая молодая особа. Открою небольшую тайну: я восхищаюсь вами.

— Я рада за вас.
Я тебя выучил, Харпер Маверик. Ты никогда не изменишься.