Цитаты и высказывания из сериала Во все тяжкие / Breaking Bad

— Ты пошёл погулять, зависаешь, отрываешься. И вдруг сотрудник налоговой смотрит на тебя. И что же он видит? А видит он молодого парня с шикарным домом, неограниченным запасом бабла и без работы. И какой же вывод сделает налоговик?

— Я наркоторговец?

— Нет! В миллион раз хуже. Ты уклоняешься от налогов!
— Идти можешь?

— Да.

— Так иди отсюда нахер и никогда не возвращайся.
Я один должен ощутить последствия моего выбора, и никто другой. А те последствия все ближе. Хватит оттягивать неизбежное.
Мне не грозит опасность, Скайлер, я сам опасность! Кто-то откроет дверь и схватит пулю. Думаешь, им буду я?! Нет. Это я постучу в дверь.
Нельзя пускать на самотёк, надо жить на своих условиях. Я жил с этим раком почти год. Сначала думал: всё, смерть. Так все говорили. Но знаешь, любая жизнь кончается смертью. Но до тех пор кто главный? Я. Вот так и живу.
— ... У меня планы.

— Курить марихуану, жрать «Читос» и дрочить не подходит под определение «планы».
— Знаю, ты обеспокоен. То, что вчера произошло с моим человеком — это ужасно...

— Когда чуваку башню снесли? Ну да...
Эти врачи всё чешут насчёт выживания. Год или два. Будто важнее всего именно жить. Но какой смысл жить, если я не смогу работать, наслаждаться едой, заниматься любовью? Сколько бы мне ни осталось, я хочу прожить эти дни дома, спать в своей кровати, а не давиться 30-40 таблетками в день и терять волосы, и валяться, не в силах встать с постели, и с такой тошнотой, что головы не повернуть.
Можно вопрос? Куда ушли чистые бизнес-отношения? Почему только я один продолжаю вести себя профессионально?
— Ну такой... Как называется? Зелёный?

— Цвета шалфея.

— Цвета шалфея? Ты, что, ***ь, в мебельном работаешь? Боже!

— Цвет шалфея — так его называют. Я не виноват, что ты, тупица, знаешь только слово зеленый.

— ***сырный. Такое слово я знаю, как тебе?
Когда я узнал, что болен раком, я задал себе вопрос: Почему я? Но вот теперь, когда я почти здоров, у меня ремиссия и у меня есть большие шансы выжить... Я задался тем же вопросом.
— Ты полагаешь, что у меня разыгралось чувство собственничества по отношению к моей формуле? Или, возможно, чрезмерная гордость, как тебе кажется, просто захлестнула меня? Или помутила разум?

— Разве не так?

— Конечно же, нет. Просто я уважаю химию. Химию надо уважать.
Ненавижу людей, которые говорят: «Угадай что?» — и ждут, что ты будешь угадывать.
Я всю мою жизнь прожил в страхе. Боялся того, что могло случиться, должно или не должно было случиться... и все 50 лет я так прожил. Часто просыпался в 3 часа ночи... Но знаешь что, с тех пор как у меня нашли рак, я сплю отлично. И вот тогда я понял, что самое страшное — сам страх, он настоящий враг. Так что вставай и выйди навстречу миру, и врежь этому гаду так, чтоб все зубы повылетали.
Что лучше: женщина или алмаз? И женщина, и алмаз состоят из одного и того же вещества.
— А может просто арестуешь его и заставишь всё рассказать?

— Всё не так просто, милая, есть такая вещьконституцией называется.
— Езжай и сделай это, надо опередить федералов.

— И что... конкретно с ним делать? То есть он... эм... там все дело в том, что он... размером... ОН РАЗМЕРОМ С ДОМ НА КОЛЕСАХ. Где можно избавиться от такой громадины? Я же не Дэвид Копперфильд.
— Джесси, ты теперь миллионер, и до сих пор ноешь? Да в каком мире ты живешь?

— В мире, где тех, кто реально горбатится, не трахают кулаком в жопу.
Если поверить в ложь, то можно любого надуть. Как-то раз я убедил одну тётку, что я Кевин Костнер, и она повелась, потому что я сам в это поверил. Главное не про что врёшь, а как.
Прошлого не изменить. Что было, то было. Надо отвечать за свои дела, но судить себя за них... быть судьёй, присяжным и палачом самому себе — не выход, ведь чаще всего такой суд ведёт только к повторению наших действий.
Если мы делаем что-то во благо, то нам не о чем переживать... и нет блага выше, чем семья.
Если есть дети, то семью никогда не потерять, дети всегда на первом месте и важнее всего, а мужик должен всех обеспечить. И обеспечивает, даже если все плевать хотели. И не уважают, и даже не любят. А он вывозит. Вывозит потому... потому что он мужик.
Что будет дальше? Я тебе скажу, что будет дальше. Твоему ублюдскому свояку — конец. Ты понял? Когда все кончится, я поставлю его раком. Каждый заработанный им цент, каждый цент, заработанный его женой, будет моим. Куда бы он ни поехал, куда бы ни кинулся — я буду ждать его там, чтобы обобрать до нитки. Он будет драить толчки в Тихуане за гроши, а я буду стоять над душой и ждать мои бабки. Он будет видеть меня, просыпаясь по утрам и уползая на ночлег в ту грязную дыру, где будет жить, когда я отниму у него дом. Я буду преследовать этого говнюка до тех пор, пока однажды он не засунет ствол себе в рот и не нажмет на спуск, чтобы избавиться от меня. Вот что будет дальше.
Меня всегда поражало, как чувства пробуждают воспоминания. Например, это рагу — всего лишь набор продуктов, по отдельности они не будят никаких воспоминаний, совершенно никаких, но только именно в данной комбинации запах этого блюда мгновенно переносит меня в детство.
Понял, но скажем чисто гипотетически, пацан будет не в настроении для аргументированной дискуссии о преимуществах травли детей, а предпочтёт затыкать тебя насмерть остро заточенным предметом, как действуем в таком случае?
— Чего-то всё же не хватает.

— Может, души?

— Души?.. Мы лишь набор химических элементов, не более.
Боже! Вы двое... Если у меня будут анальные полипы, я знаю, в честь кого их назвать.
Франческа, у нас сумки есть?.. Для денег... Размером под деньги.
Значит, ты гоняешься за мухой, но при этом считаешь, что я идиот?
— Но сначала расскажите вот об этом.

— Это так, маленькое увлечение. Понимаете, по-моему, все дело в уровне хинной кислоты. Он не должен превышать 4800 мг/л. Но если состав перекипятить, то выщелочится тонин. Горечь, фу. Так что я с помощью вакуума поддерживаю температуру в пределах 92-х градусов, и... Сейчас. Сами попробуйте.

— Боже мой! Господи! Вкуснее кофе я в жизни не пробовал!

— Бобы с Суматры, и, должен сказать, отменного помола. Но все равно спасибо, мистер Уайт.

— Уолт. Прошу, зови меня Уолт... Блин, какого черта мы варим мет?!
— Ого! Возвращение блудного, а? Ну и как тебе в стране живых?

— Нормуль.
— Как ты ее так быстро усыпляешь? Ты такой скучный?

— Я успокаивающий.
— Когда-то я был участковым. Меня постоянно вызывали на семейные разборки, сотни раз за годы службы. Но был один парень, один говнюк, которого никогда не забуду, — Горди, прямо вылитый Бо Свенсон. Помнишь такого? В «Бесславных ублюдках» играл, помнишь?

— Нет...

— В общем, здоровый гад, килограмм 100-110. Но его жена, ну или подруга, была очень хрупкой, как птичка, запястья точно веточки. И вот нас с напарником вызывали к ним каждые выходные, и каждый раз один из нас отводил её в сторону и говорил: «Всё, хватит, пиши заявление!» И дело было не в какой-то глубоко скрытой любви, в нашем случае девушка просто боялась и ни за что не хотела его подставлять. Приходилось сдавать её в больницу, а его сажать в воронок и везти в вытрезвитель, чтоб проспался, а утром возвращался домой. Но как-то раз мой напарник захворал, и я дежурил один. И вот приходит вызов всё по той же херне — сломанный нос в душе и всё такое. Я надеваю наручники, сажаю его в тачку, везу в участок, но только в ту ночь на въезде в город тот ушлёпок запел на заднем сиденье песню «Danny Boy». Вот она-то меня и вывела... И вместо налево я свернул направо, на просёлочную. Поставил его на колени, сунул револьвер ему в рот и сказал: «Вот и всё. Настал твой конец.». Он заплакал и давай ссаться и клясться, что оставит её в покое, и кричать так громко, как мог с пистолетом во рту. Я говорю ему, чтоб заткнулся, потому что надо было подумать, что делать дальше. Конечно же, он заткнулся. Замолк. Стал тише воды. Как собака, ждущая объедки. И вот стоим мы там, я делаю вид, что раздумываю, а прекрасный принц на коленях, в грязи, в обосранных штанах. И вот через пару минут я вынимаю пушку из его рта и говорю: «Если ты её хотя бы ещё раз тронешь, то я тебя так, и так, и так, и бла, бла, бла.».

— Просто предупредил?

— Конечно. Я же хотел... Хотел по-хорошему. Но через две недели он убил её. Проломил ей голову блендером. Когда мы приехали, там было столько крови, что воздух был железным на вкус. Мораль сей басни такова: я пошёл на полумеры там, где надо было давить до конца. Больше я такой ошибки не повторю. Хватит полумер, Уолтер.
Заткнись-ка нахер. Дай умереть спокойно.

Shut the fuck up and let me die in peace.
Да уж, ты влип в говно по колено обеими ногами. Но, знаешь, ты можешь купить лопату.
То, что ты убил Джесси Джеймса, — еще не значит, что ты им стал.
Если что, всегда можно пырнуть Барсука в столовке.
— У тебя жизней больше, чем у кота.

— Ага, только яйца себе лизать не умею.
— Головастые парни… А нет, беру свои слова обратно.

— Они что, тележку спереть не догадались?

— По земле катите, балбесы, это же бочка — она катится, ё-моё!
Это мое личное пространство, и я не дам себя оскорблять, сучара!
— Где фенилуксусная кислота?

— Они сами её синтезируют.

— Че? Я не… Я такое не делаю. Слушайте, я беру фенилуксусную кислоту из бочки, на которой пчела нарисована.
— Послушайте, дамочка, епта, че бы вы там не продавали, я не буду это покупать, епта!

— Меня зовут Скайлер Уайт, епта, мой муж — Уолтер Уайт, епта, ага? Он мне все рассказал.