Мишель / Michelle — цитаты, высказывания и афоризмы

Искра вернулась в гостиную.

— Ублюдок! Паршивый вонючий ублюдок. Как ты мог изменить мне с этой девятнадцатилетней пустышкой?

— Мне было одиноко, — жалобно произнёс Мишель.

— Не распускай сопли. Ты был не одинок, ты был слаб.
— Мишель?!

— Не могу поверить! Фрай? Это ты?!

— Не знаю...

— Как это не знаешь?! Так это ты или нет?

— А кто спрашивает?
— Позвони мне.

— Ладно.

— Подожди, но ты же не записал мой номер!

— Знаешь что, если это судьба, то я его угадаю!
— Я многое передумала за это время. Я не такая.

— Что ты имеешь в виду? Какая такая?

— Хорошо, я попробую сказать прямо.

— Попробуй.

— Ты мне очень, очень дорога. Но я выхожу замуж. Я не могу жить с тобой понимаешь? Я хочу, обычную нормальную семью.

— А я значит не нормальная? Да? Я ненормальная?!
Мы всегда всё преувеличиваем. Говорим, что всё кончено. Слушаем заунывные мелодии индейской флейты. Живём одни, чтобы доказать, прежде всего себе, что можем. И всё же смотрим на первого встречного, как если бы всё ещё можно было начать сначала.
Недостаточно быть несчастными порознь, чтобы обрести счастье вместе. Два отчаяния, повстречавших друг друга, вместе могут составить одну надежду, но это лишь ещё раз доказывает, что именно надежда способна на всё...
Я не знаю, что такое женственность. Может, это всего лишь один из способов быть мужчиной. Но мужчина, свободный от женщины, и женщина, свободная от мужчины, они дуют каждый в свою сторону до тех пор, пока их половина не раздуется, загромождая собой всё. Несчастье знает своё дело: независимость, независимость! Мужчины, женщины, страны — все мы настолько заразились независимостью, что не стали независимыми, мы стали заразными. Эти вечные истории калек, инвалидов, которые хватаются друг за друга: они ставят увечье и уродство в пример. Браво. Пусть их наградят орденом «За заслуги» в отстаивании искусственного дыхания. Мы уже одержали такие оглушительные победы над природой, что осталось только объявить асфиксию нормальным способом дышать. Единственная гуманная ценность независимости — это возможность обмена. Когда бережёшь эту независимость только для себя одного, разлагаешься со скоростью лет одиночества. Пара, Лидия, да и все остальное, — это воссоединение. Пара — это мужчина, живущий женщиной, и женщина, живущая мужчиной.
Грусть — это глупо. Я выбираю небытие. Это не лучше, но грусть — это компромисс. А мне нужно всё или ничего.
Возле «Royal Savoey Seafood» заметил американскую парочку, с преувеличенным вниманием разглядывавшую омара. «Двое млекопитающих созерцают ракообразное», – подумал я.
И кто это выдумал, что Франция страна фривольности? Франция страна скуки и угрюмого бюрократизма.
Пролетарии старшего поколения ценят комфорт и не скрывают этого, но, сталкиваясь с его отсутствием, проявляют гораздо больше выносливости, нежели их дети, будь они хоть трижды экологами.
Я насмотрелся выставок, вернисажей и выдающихся перформансов и пришел к окончательному заключению: искусство не может изменить жизнь. Мою уж точно нет.
Людской коллектив, если он насчитывает хотя бы три человека, имеет тенденцию делиться, судя по всему спонтанно, на два враждующих лагеря.
Неправильно думать, будто каждый человек уникален и неповторим; я, например, не видел в себе никаких следов этой самой уникальности. Люди в большинстве случаев напрасно придают такое значение индивидуальным судьбам и характерам. Утверждение, что человеческая личность уникальна, не что иное как возвышенный вздор. О своей жизни помнишь немногим более, чем о некогда прочитанном романе, пишет где-то Шопенгауэр. Так оно и есть: немногим более.
Никогда бы не подумал, что буду находить удовольствие в стряпне. Вот до чего доводит любовь.
Я давно понял: не так важно принять наилучшее решение; главное, как правило, принять хоть какое-нибудь решение, но быстро, по крайней мере на государственной службе.
– Интересная вещьцена сексуальных услуг, – произнес я в раздумье, – такое впечатление, что она мало зависит от уровня жизни в стране. Понятно, в разных странах все по-разному, но исходная цена везде примерно одинакова: та, которую европейцы и американцы готовы заплатить.
В производстве я не смыслил ровным счетом ничего. Я был целиком и полностью приспособлен к веку информации, то есть не приспособлен ни к чему.
В сущности, любители экскурсий жаждут прежде всего увидеть воочию подтверждение того, что вычитали в путеводителях.
Стареть вообще не здорово; стареть в одиночестве – хуже некуда.
Дальше Паттайи ехать некуда, это клоака, сточная канава, куда сносит все отбросы западного невроза.
Что может побудить людей выполнять скучную и тяжелую работу? Вот, на мой взгляд, единственный осмысленный вопрос в политике.
С одной стороны – сотни миллионов жителей развитых стран; у них есть все, чего ни пожелают, за исключением одного: сексуального удовлетворения; они его ищут, ищут, не находят и оттого несчастны донельзя. С другой стороны – миллиарды людей, у которых нет ничего; они голодают, умирают молодыми, живут в антисанитарных условиях, им нечего продать, кроме своего тела и своей неиспорченной сексуальности. Чего же тут непонятного, это ясно как день: идеальные условия для обмена. Деньги на этом можно делать немыслимые: что там информатика, биотехнологии, средства массовой информации – тут ни один сектор экономики не идет в сравнение.
Ничто не может быть трагичнее для того, кто думал умереть, чем медленное выздоровление. После того как человека коснулось крыло смерти, то, что казалось важным, перестает им быть; другие вещи становятся важными, которые ими не казались и о существовании которых он даже не знал. Скопление всяких приобретенных знаний стирается с души, как краска, и местами обнажается самая кожа, настоящее, прежде скрытое существо.
— А с чего мне ревновать к Ней? Ты даже не помнишь, как её зовут.

— Конечно, не помню. Имя – это самое главное. Если хочешь всё забыть, начинать надо с главного. С имени.
— Когда ты испугана или удивлена или и то, и другое вместе, у тебя появляется странный блеск в глазах!

— Ну так что?

— Я хочу переспать с тобой из-за этого блеска!
— У неё задница как комета Галлея, такое можно увидеть раз в 15 лет!

— В 75, комета Галлея появляется каждые 75…

— Тем более!
— Я хочу ее увидеть, но я не хочу ее разочаровать. Как это вообще, когда любишь кого-то?

— Ну не знаю, ты даришь цветы, ты говоришь, что ты изменился, что ты был болван, понимаешь?

— Да, цветы это неплохо. Правда, обязательно говорить, что я был болваном?

— Да нет, не обязательно болваном, ты можешь говорить, что ты был ничтожеством, дерьмом, кретином, свиньей...

— А, ясно, у меня есть целый список, спасибо!
— Нет, Стелла очень красивая, натуральная блондинка, то, что ты хочешь, но я все-таки обнаружил, что она прятала лекарства по всей квартире. Как ты думаешь — я в отчаянии, у меня это вызывает беспокойство.

— А попытка самоубийства из-за блюда с выпечкой, у тебя не вызвала беспокойства?

— Нет.
Ты как те женщины, что спят со всеми, только не с теми, кто их любит.
— У Лиз новая кофта?

— Нет. Мы ее уже видели с другой юбкой.

— Нам стоит перестать пялиться, как извращенцы.

— Поздняк. Неудачники.
Так это и была моя жизнь? Что поражает в первую очередь, так это то, сколько времени я потратил впустую. Я боялся, меня всегда пугала неизвестность… Сколько благих порывов сдерживал этот страх.