Цитаты Ларисы Дмитриевны Огудаловой

— Вещь... да, вещь! Они правы, я вещь, а не человек... Наконец слово для меня найдено, вы нашли его... Всякая вещь должна иметь хозяина, я пойду к хозяину.

— Я беру вас, я ваш хозяин.

— О, нет! Каждой вещи своя цена есть... я слишком, слишком дорога для вас... Уж если быть вещью, так одно утешение — быть дорогой, очень дорогой.
Я любви искала и не нашла. На меня смотрели и смотрят, как на забаву. Никогда никто не старался заглянуть ко мне в душу, ни от кого я не видела сочувствия, не слыхала теплого, сердечного слова. А ведь так жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла... ее нет на свете... нечего и искать.
Расставаться с жизнью совсем не так просто, как я думала... А ведь есть люди, для которых это легко. Видно, уж тем совсем жить нельзя; их ничто не прельщает, им ничто не мило, ничего не жалко... Да ведь и мне ничто не мило, и мне жить нельзя, и мне жить незачем! Что ж я не решаюсь?.. Просто решимости не имею. Жалкая слабость: жить, хоть как-нибудь, да жить... когда нельзя жить и не нужно... Как хорошо умереть... пока еще упрекнуть себя не в чем.
— Кабы любовь-то была равная с обеих сторон, так слез-то бы не было. Бывает это когда-нибудь?

— Изредка случается. Только уж это какое-то кондитерское пирожное выходит, какое-то безэ.
— Вы не боитесь, Лариса Дмитриевна?

— Нет, Сергей Сергеевич! С Вами я ничего не боюсь! Стреляйте!
Не приписывайте моего выбора своим достоинствам. Я пока ещё их не вижу. Я только ещё хочу полюбить Вас. Поймите, я стою на распутье, поддержи́те меня.
— У тебя тоже цепи?

— Хуже... Кандалы!

— Какие?

— Слово честное... купеческое!..
Для несчастных людей много простора в божьем мире: вот сад, вот Волга. Здесь на каждом сучке удавиться можно, на Волге — выбирай любое место. Везде утопиться легко, если есть желание да сил достанет.
Пусть веселятся, кому весело... Я не хочу мешать никому! Живите, живите все! Вам надо жить, а мне надо... умереть... Я ни на кого не жалуюсь, ни на кого не обижаюсь... вы все хорошие люди... я вас всех... всех люблю.
— Мы люди бедные, нам унижаться-то всю жизнь. Так уж лучше унижаться смолоду, чтоб потом пожить по-человечески.

— Нет, не могу; тяжело, невыносимо тяжело.

— А легко-то ничего не добудешь, всю жизнь и останешься ничем.

— Опять притворяться, опять лгать!

— И притворяйся, и лги! Счастье не пойдет за тобой, если сама от него бегаешь.
Надо думать, о чем говоришь. Болтайте с другими, если вам нравится, а со мной говорите осторожнее!
Я еще только хочу полюбить вас; меня манит скромная семейная жизнь, она мне кажется каким-то раем. Вы видите, я стою на распутье; поддержите меня, мне нужно ободрение, сочувствие; отнеситесь ко мне нежно, с лаской! Ловите эти минуты, не пропустите их!
— ... допускаете ли вы, что человек, скованный по рукам и по ногам неразрывными цепями, может так увлечься, что забудет все на свете, забудет и гнетущую его действительность, забудет и свои цепи?

— Ну, что же! И хорошо, что он забудет.

— Это душевное состояние очень хорошо, я с вами не спорю; но оно непродолжительно. Угар страстного увлечения скоро проходит, остаются цепи и здравый рассудок, который говорит, что этих цепей разорвать нельзя, что они неразрывны.

— Неразрывные цепи! Вы женаты?

— Нет.

— А всякие другие цепи — не помеха! Будем носить их вместе, я разделю с вами эту ношу, большую половину тяжести я возьму на себя.

— Я обручен.

— Ах!

— Вот золотые цепи, которыми я окован на всю жизнь.
— Мне хочется знать, скоро ли женщина забывает страстно любимого человека: на другой день после разлуки с ним, через неделю или через месяц... имел ли право Гамлет сказать матери, что она «башмаков еще не износила» и так далее.

— На ваш вопрос я вам не отвечу, Сергей Сергеич; можете думать обо мне, что вам угодно.

— Об вас я всегда буду думать с уважением; но женщины вообще, после вашего поступка, много теряют в глазах моих.

— Да какой мой поступок? Вы ничего не знаете.

— Эти «кроткие, нежные взгляды», этот сладкий любовный шепот, — когда каждое слово чередуется с глубоким вздохом, — эти клятвы... И все это через месяц повторяется другому, как выученный урок. О, женщины!

— Что «женщины»?

— Ничтожество вам имя!

— Ах, как вы смеете так обижать меня? Разве вы знаете, что я после вас полюбила кого-нибудь? Вы уверены в этом?

— Я не уверен, но полагаю.

— Чтобы так жестоко упрекать, надо знать, а не полагать.
А напоследок я скажу...

А напоследок я скажу:

Прощай, любить не обязуйся.

С ума схожу. Иль восхожу

К высокой степени безумства.

Как ты любил?

Ты пригубил

Погибели. Не в этом дело.

Как ты любил? Ты погубил,

Но погубил так неумело.
— Позвольте узнать: ваш будущий супруг, конечно, обладает многими достоинствами?

— Нет, одним только.

— Немного.

— Зато дорогим.

— А именно?

— Он любит меня.

— Действительно дорогим; это для домашнего обихода очень хорошо.
— Что значит «так»? То есть не подумавши? Вы не понимаете, что в ваших словах обида, так, что ли?

— Конечно, я без умыслу.

— Так это еще хуже. Надо думать, о чем говоришь.
Все себя любят... Когда же меня-то кто-нибудь любить будет? Доведёте вы меня до погибели.
Я любви искала и не нашла... На меня смотрели и смотрят, как на забаву. Я не нашла любви, так буду искать золото.
— Значит, пусть женщина плачет, страдает, только бы любила вас?

— Что делать, Лариса Дмитриевна! В любви равенства нет, это уж не мной заведено. В любви приходится иногда и плакать.

— И непременно женщине?

— Уж, разумеется, не мужчине.