Цитаты Гамлета

Кто поселял в народах страх,

Пред кем дышать едва лишь смели,

Великий цезарь — ныне прах,

И им замазывают щели.
Засыпь хоть всей землей

Деяния тёмные, их тайный след

Поздней иль раньше выступит на свет.
Так трусами нас делает раздумье, и начинания, взнесшиеся мощно, теряют имя действия.
— Не уйти ли нам подальше с открытого воздуха, милорд?

— Куда, в могилу?

— В самом деле, дальше нельзя. (В сторону.) Как проницательны подчас его ответы! Находчивость, которая часто осеняет полоумных и которой люди в здравом уме иногда лишены...
О боже! Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности. Если бы только не мои дурные сны!
Ступай в монастырь. Зачем рождать на свет грешников? Я сам, пополам с грехом, человек добродетельный, однако могу обвинять себя в таких вещах, что лучше бы мне на свет не родиться. Я горд, я мстителен, честолюбив. К моим услугам столько грехов, что я не могу и уместить их в уме, не могу дать им образа в воображении, не имею времени их исполнить. К чему таким тварям, как я, ползать между небом и землею? Мы обманщики все до одного. Не верь никому из нас. Иди лучше в монастырь.
Можно улыбаться, улыбаться и быть подлецом.

(Можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом…)
Слыхал я, иногда преступники в театре

Бывали под воздействием игры

Так глубоко потрясены, что тут же

Свои провозглашали злодеяния.
Нас безрассудство

Иной раз выручает там, где гибнет

Глубокий замысел; то божествоНамерения наши довершает,

Хотя бы ум наметил и не так...
Смотрите же, с какою грязью вы меня смешали. Вы собираетесь играть на мне. Вы приписываете себе знание моих клапанов. Вы уверены, что выжмете из меня голос моей тайны. Вы воображаете, будто все мои ноты снизу доверху вам открыты. А эта маленькая вещица нарочно приспособлена для игры, у нее чудный тон, и тем не менее вы не можете заставить ее говорить. Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой? Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя.
На поверку это его лучшие слуги. Король закладывает их за щеку, как обезьяна. Сует в рот первыми, а проглатывает последними. Понадобится то, чего вы насосались, – он взял выдавил вас, и снова вы сухи для новой службы.
— Вот флейта, сыграйте на ней что-нибудь.

— Принц, я не умею.

— Но я прошу вас.

— Но я не знаю, как за это взяться.

— Это также просто как лгать: перебирайте отверстия пальцами, вдувайте ртом воздух и из нее польётся нежнейшая музыка.
— Я вас любил когда-то.

— Действительно, принц, мне верилось.

— А не надо было верить, я не любил вас.
... Будьте во всём ровны; ибо в самом потоке, в буре и, я бы сказал, в смерче страсти вы должны усвоить и соблюдать меру, которая придавала бы ей мягкость.
Червь, что не говори, — единственный столп всякого истинного порядка. Мы откармливаем всякую жирность себе в пищу и откармливаем себя в пищу червя.
— Вы порядочная девушка?

— Милорд!

— И хороши собой?

— Что разумеет ваша милость?

— То, что если вы порядочны и хороши собой, вашей порядочности нечего делать с вашей красотой.

— Ну разве для красоты не лучшая спутница порядочность?

— Ну конечно, и скорей красота стащит порядочность в омут, нежели порядочность исправит красоту.
Если тебе непременно надо мужа, выходи за глупого. Слишком уж хорошо знает умный, каких чудищ вы из них делаете.
Горацио, остались ещё вещи меж небом и землёй что не подвластны философии людской.
Если обходиться с каждым по заслугам, кто уйдет без порки?
Век расшатался – и скверней всего,

Что я рождён восстановить его!
Её любил я; сорок тысяч братьев

Всем множеством своей любви со мною

Не уравнялись бы.
А впрочем, что ж, на свете нет чудес:

Как волка ни корми, он смотрит в лес.
Сам я скорее честен; и всё же я мог бы обвинить себя в таких вещах, что лучше бы моя мать не родила меня на свет; я очень горд, мстителен, честолюбив; к моим услугам столько прегрешений, что мне не хватает мыслей, чтобы о них подумать, воображения, чтобы придать им облик, и времени, чтобы их совершить.
Я помешан только в норд-норд-вест. При южном ветре я еще отличу сокола от цапли.
Я, сын отца убитого, на мщенье

Подвинутый из ада и с небес,

Как проститутка, изливаю душу

И громко сквернословью предаюсь.
Прости тебя господь.

Я тоже вслед. Все кончено, Гораций.

Простимся, королева! Бог с тобой!

А вы, немые зрители финала,

О, если б только время я имел, —

Но смерть — тупой конвойный и не терпит

Отлыниванья, — я б вам рассказал —

Но пусть и так. Все кончено, Гораций.Ты жив. Расскажешь правду обо мне

Непосвященным.
Быть честным — по нашим временам значит быть единственным из десяти тысяч.
Даже такое божество, как солнце, плодит червей, лаская лучами падаль.
Истлевшим Цезарем от стужи заделывают дом снаружи. Пред кем весь мир лежал в пыли, торчит затычкою в щели.
Мы откармливаем животных, чтобы откормить себя, а себя для червей. Жирный король и тощий бедняк — только различные кушанья, два блюда для одного стола. Этим все кончается. Дело возможное — удить червяком, который ел короля, и скушать потом рыбу, проглотившую червяка.
О том, как вы краситесь, я тоже достаточно наслышался. Бог вам дал одно лицо, а вы сами малюете себе другое. Вы подтанцовываете, вы семените ножками, вы лепечете, вы божьим созданьям даете прозвища и свою похотливость выдаете за невидение.
Само по себе ничто ни дурно, ни хорошо; мысль делает его тем или другим.
Скажи, на что готов ты? Плакать? Драться?

Постить? Терзать себя? Пить острый яд?

Я то же сделаю. Ты выть пришел?

Ты мне назло спрыгнул в ее могилу?

Ты хочешь с ней зарытым быть? Я тоже.

Ты говоришь о высях гор? Так пусть же

На нас навалят миллион холмов.

Чтоб их глава страны огня коснулась

И Осса перед ним была б песчинкой!
Он, как и многие, того же разбора, в которых влюблен пустой век, поймали только наружность разговора, род шипучего газа, вылетающего посреди глупейших суждений, а коснись их для опыта — и пузыри исчезли.
Бедный Йорик! Я знал его, Горацио: это был человек с бесконечным юмором и дивною фантазиею. Тысячу раз носил он меня на плечах, а теперь... Как отталкивают мое воображение эти останки! Мне почти дурно. Тут были уста — я целовал их так часто. Где теперь твои шутки, твои ужимки? Где песни, молнии острот, от которых все пирующие хохотали до упаду? Кто сострит теперь над твоею же костяной улыбкой? Все пропало.
Покоряться

Пращам и стрелам яростной судьбы

Иль, ополчась на море смут, сразить их

Противоборством?