Цитаты Энтони

... однажды ты вдруг перестанешь ощущать горесть, которая мешает наслаждаться подлинным вкусом вещей.
... знаешь ли ты, сколько людей в минуту одиночество ясно осознали, что эта пресловутая удача, которую по их убеждению, им удалось поймать, навсегда разлучила их с близкими, а то и с самим собой?
... негоже строить свою жизнь на воспоминаниях, которые легко оборачиваются сожалениями. Счастье должно быть подкреплено хоть чем-нибудь определенным даже в минимальной степени.
Не стоить «склеивать разбитые горшки» — нужно просто жить, жить настоящим, хотя оно никогда не бывает таким, каким мы его задумали.
... странная штука эта любовь: ясно понимаешь, что лучше оказаться от нее из боязни страдания, из боязни стать брошенным в один прекрасный день. Однако мы же любим жизнь, хотя знаем, что и она однажды нас покинет.
— А что такое, кстати, джентльмен?

— Человек, который никогда не носит булавок в лацкане пиджака.

— Чепуха! Социальный ранг человека определяется тем, съедает он весь сэндвич или только то, что положено на хлеб.

— Это человек, который предпочтёт первое издание книги последнему выпуску газеты.

— Человек, который никогда не производит впечатления наркомана.

— Американец, который способен осадить английского дворецкого и заставить его думать, что он такой и есть.

— Человек, который происходит из хорошей семьи, получает образование в Йеле, Гарварде или Принстоне, имеет деньги, хорошо танцует, ну и всё такое.

— Наконец-то прекрасное определение! Кардинал Ньюмен не придумал бы лучше.

— Я думаю, нам следует рассмотреть этот вопрос более широко. По-моему, Авраам Линкольн сказал, что джентльмен это тот, кто никому не причиняет боли?
— У Поппи есть публикации в ее области, — неожиданно провозглашает Магнус, словно вставая на мою защиту. И гордо улыбается. — Правда, дорогая? Не скромничай.

— Ты где-то публиковалась? — Энтони как будто просыпается и смотрит на меня с необычным вниманием. — Это интересно. В каком журнале?

Беспомощно таращусь на Магнуса. О чем это он?

— Вспомни! — подначивает он меня. — Ты же говорила, что напечатала заметку в журнале по физиотерапии.

О боже. Нет.

Я убью Магнуса. С какой стати он поднял эту тему?

Энтони с Вандой ждут. Даже Феликс с интересом поглядывает на меня. Они ожидают, что я заявлю, будто осуществила прорыв в вопросе о культурном влиянии физиотерапии на кочевые племена или что-то в этом роде?

— Это была «Еженедельная сводка новостей физиотерапии», — наконец мямлю я, глядя себе на ноги. — Это не научное издание. А просто… журнал. Они как-то раз напечатали мое письмо.

— Ты провела исследование? — спрашивает Ванда.

— Нет, — продолжаю бормотать я. — От пациентов иногда плохо пахнет. И я предложила медикам надевать противогазы. Это была… шутка. Я хотела, чтобы все посмеялись.
— У Джеральдин два излюбленных трюка, — поведал Энтони другу. Она навешивает волосы на глаза, а потом сдувает их в сторону, а еще говорит «Ты спя-я-я-тил!» всякий раз, когда слышит что-либо выше своего понимания. Меня это приводит в восторг. Наблюдаю за ней часами, теряясь в догадках, какие еще маниакальные симптомы обнаружатся с ее помощью в моем воображении.

Мори пошевелился в кресле и заговорил:

— Удивительно, что подобный человек может жить в нашей сложной цивилизации, практически не имея о ней представления. Такая женщина воспринимает вселенную с полным безразличием, как нечто совершенно обыденное. Ей чуждо все, от влияния идей Руссо на человечество до формирования цен на собственный ужин. Ее вырвали из века копьеносцев и перенесли к нам, где предлагают, вооружившись луком, принять участие в дуэли на пистолетах. Можно отбросить целый исторический пласт, а она не почувствует никакой разницы.
— Это ты будешь давать мне уроки любви?

Энтони пристально взглянул на дочь и подвинул ближе свое кресло:

— Ты помнишь, что делала почти каждую ночь, когда была маленькой, — я хочу сказать, до того, как тебя одолевал сон?

— Читала под одеялом при свете фонарика.

— А почему ты не зажигала верхний свет в комнате?

— Чтобы ты думал, что я сплю, в то время как я тайком глотала книжки…

— И ты никогда не задавалась вопросом: что за волшебный у тебя фонарик?

— Н-нет… а почему я должна была?..

— Погас ли твой фонарик хоть один раз за все те годы?

— Нет, — озадаченно произнесла Джулия.

— А ведь тебе никогда не приходилось менять в нем батарейки.
Память — странная художница: она подновляет краски жизни и стирает серые оттенки, сохраняя лишь самые яркие цвета и самые выразительные силуэты.
— Нет, но я самолично бросил горсть земли в вашу могилу!

— Благодарю! Это было очень любезно с вашей стороны.
Воспоминания должны оставаться навечно, такие мгновения должны застыть...
— Сюда, доктор. Вы работали в больнице для хроников?

— Я...

— Вы бы помнили.

— Нет, я не работал.

— Видите, доктор: тут синдром Туретта, болезнь Паркинсона, некоторые не помнят своих имён.

— Простите, а чего ждут эти люди?

— Ничего.

— Но как же они выздоровеют?!

— Никак, они хроники. Мы называем их «Наш огород».

— Почему?

— С ними забота одна: кормить и поить.