Цитаты Ани

Знаешь, что самое главное в любовной истории, даже несчастливой? Женщина всегда становится лучше.
— Но если он такой богатый, почему такой обтрёпанный? — спросила она.

— Кто тебе сказал, что он богатый? — удивилась Аня. — Он почти нищий. Вечно таскается по гостям. Да, у него самый большой алмаз, но денег-то нет.

— Но если он даже увидеть не может своего алмаза, почему он его не продаст? Хотя бы твоему отцу? — не поняла Полина.

— Разве непонятно?.. Тогда у него не будет самого большого алмаза в мире!
— Я же творческая личность, у меня могут быть какие-то увлечения. Но я же ему не изменяю.

— Как это?

— Ну, духовно не изменяю.
— Муж ушел? От кого?

— Ни от кого, у Ноны все в порядке.
— А что, Слава тоже креативщик? А я думала, он нормальный мужик...

— Анечка, сколько тебе говорить: слова креативщик, саундпродюсер, точно так же, как педиатр или гомеопат, никакого отношения к человеческой сексуальной ориентацией не имеют!
— Можно я скажу? Люба беременна! И не от мужа, а от милиционера. Помнишь милиционера, она к нему ходила за зонтом.

— Фигасе! Я тебе так скажу, главное сейчас — не паниковать. Потому что какая нафиг разница, от кого ты беременна, потому что ближайшие 18 лет заниматься ребенком, девочка моя, будешь только ты!
Извините, но нас уже ограбили. Попробуйте магазин в квартале отсюда, у них имеются хорошие тостеры.
Онего бушует,

Онего шумит,

Онего грызет

Побледневший гранит.
— Ты глубоко осознаёшь собственную мелодраматичность. Тебе не хватает веры в себя, но ты ждёшь её от других. Ты проецируешь свою неуверенность на всех вокруг себя. Ты отвергаешь счастье как мелкое и поверхностное. Ты принимаешь постмодернизм, чтобы избежать своих собственных мыслей. Ты критикуешь себя, потому что это ставит тебя выше критики. Ты хочешь то, что ненавидишь, и ненавидишь то, что хочешь. И тебе всегда надо убить то, что ты любишь больше всего.

— Ты можешь всё это видеть?

— Ничто не ново больше. Всё уже пересказано.
Очень часто я не знаю, как со всем этим жить. От жалости ко всем, от этой красоты невозможной, боли. Как можно все это видеть и... жить?
Если у вас возвышенные мысли, то вам приходится употреблять возвышенные слова, чтобы их выразить.
Я не могла вспомнить ни одного слова, когда проснулась сегодня утром. Боюсь, я никогда не смогу сочинить другую, такую же хорошую. Почему-то, когда что-нибудь придумываешь во второй раз, никогда не получается так хорошо, как было в первый.
Моя мама тоже была учительницей в средней школе, но когда вышла замуж за отца, то, разумеется, оставила работу. Муж — это и так большая ответственность.
— Странно, что мы были не знакомы и вообще могли не встретиться. Не давать же объявление в газету: «Ищу хорошего человека». Хотя, почему бы и не дать?

— А я утром разверну газету и позвоню тебе. Я скажу: «Здравствуйте, это вы меня ждали?».

— А я отвечу: «Где ты пропадал столько времени?».

— А ты где пропадала?

— Какая разница? Главное, что мы нашлись.
Дождь бил по животу и лицу, бил по ней, как не по человеку, – пусть, пусть, так даже лучше, так справедливей! Она стала молиться: дождь, прекрасный, сильный, истреби, уничтожь меня побыстрее, о великий и самый мокрый на свете бог, не могу так больше, не могу дальше жить, сгнои, вомни мое тело в землю, убей меня поскорее, это все, о чем я прошу!
И скажи ей сейчас батюшка: мне для моего счастья нужно, чтобы ты стала моей женой, — она пошла бы и стала. Или: мне для моего счастья нужно убить тебя, — она, не сомневаясь, подставила бы голову. Или: мне для моего душевного покоя нужно, чтобы ты оказалась в аду, — она и тут не раздумывала б ни секунды. Она положила бы душу.
Поняла она и то, что любовь — это совсем не обязательно понимание, многого в любимом можно не понимать головой, но это обязательно приятие, когда принимаешь всего человека — разного, в разные его минуты, и всякого прощаешь: больного, раздраженного, уставшего от тебя самой — прощаешь и все. Она обнаружила, что можно любить недостатки.
Хотелось нравиться, желательно всем, хотелось любви, земной, страстной, горячей!
Когда начали ходить со свечками вокруг чаши, в комнате стало светлее; наконец-то рассвело, подумала Аня, но вдруг догадалась, что свет разросся не в комнате, а в ней.

<...>

И едва не задохнулась она от нахлынувшего восторга, от открывшейся перспективы — бесконечной. Ведь это только начало, едва преступлен порог, и уже так хорошо. А сколько еще ждет впереди, сколько радостей, открытий и тайн жизни во Христе.
Наутро Аня проснулась с устойчивым ощущением: что-то случилось.

<...>

И тут Аня вспомнила.

Боже мой, помоги! После этих слов ужас и смерть постепенно стихли, дышать стало легче, она снова почувствовала себя живой, горячей, и… не одной. Рядом появился кто-то. Кто согреет, когда холодно. Вытрет слезы, когда тяжело. Будет ее любить.
«Я с вами во все дни до скончания века». Так Христос сказал своим ученикам. Это значит, больше никогда она уже не будет так кошмарно брошена в черную воронку, значит, можно уже ни о чем не волноваться! Потому что Он — с ней. До скончания века.
— Ты хочешь сказать, что проигравшие ищут проигравших, а победители — победителей? — спросил я.

— Пожалуй, — ответила она. Но главное, то, кто жаждет жизни, всегда найдут друг друга, а тот, кто хочет влюбиться, всегда добьется своего и влюбится.
Отчаяние и какая-то непонятная, безадресная злоба поднимались и комкали душу, самое ужасное, что причин этому отчаянию и злобе не было никаких. Почему ей так грустно? Почему так гадко, тошно так? Она не знала, она не могла понять, снова и снова приходя все к тому же. Жизнь ее не имела ни малейшего смысла. Жизнь её на фиг никому не была нужна. Пора было кончать этот затянувшийся праздник.
Может показаться, что единственный ребенок в семье должен чувствовать себя одиноко, но я никогда не была одинокой, потому что родители открыли для меня целый мир.
…возвращаясь, домой, внезапно осознала: все, что с ней происходит, никакая не депрессия, а мука безбожия.
Церковь совершено не уважала неповторимость человеческой личности. Ради эфемерного «спасенья души» все никак не хотела подарить людям свободу оставаться собой — быть веселыми, глупыми, дурачками, добрыми, человечными — такими, какими сотворил их Сам, между прочим, Бог. Нет, каждого нужно было затолкнуть в футляр, в гроб ограничений, а поскольку исполнить их все равно невозможно – превратить в ханжу. Всех заставить наступить на горло собственной песне.

<...>

К последним страницам все оказалось как раз наоборот. Церковь человека любит. Бесконечно, бережно, кротко. Потому что всякий человек — творение Божие, всякая душа скрывает Божественную красоту. Но однажды человек пал, и с тех пор уже не умел петь точно. Однако существовала и святость, и глубинный оптимизм христианства, по мнению архимандрита, состоял в том, что в церкви Христовой святыми могли стать все.

<...>

Это и было целью христианской жизни — добраться до заложенной Богом сердцевины, пробиться к Божественному замыслу о тебе, услышать и открыть в себе свою настоящую песню.
Ужас залепил глаза, уши, горло, тисками сжал сердце: это смерть была. И некому помочь, некому спасти ее. Хоть бы кто-нибудь, любой человек, те две собачки, жучки из бревенчатой стенки, просто кто-то живой… Ехала умирать, так чего ж ты трусишь, ехала умирать – на. Как хотелось ей теперь жаловаться и слабо плакать, может быть, даже просить прощенья — у Глеба, родителей, у всех, кого обидела зря. Да вот только где они? Поздно. Но разве знала она, что смерть – это так, что это не небытие, не забвенье — бездна, удушение, хлад. Раздавливает, как червяка, как лягушку, она не чувствовала больше собственного тела, только голова еще работала, но мысли путались — да, она об этом читала, последним умирает мозг, или наоборот?.. И уже на грани исчезновения и утраты сознания, в страшном напряжении, с усилием вдохнув каплю воздуха в легкие, она выговорила наконец еле-еле: «Боже мой! Боже мой, помоги!»
— Аня! У нас есть где-нибудь Красная Книга?

— Ой... ну... Вот у меня есть англо-русский словарь, он весь красный, только две полоски золотые — это ничего?

— Ничего. Тащи. И фломастер красный захвати — мы полосочки заштрихуем, никто ничего и не заметит...
– На что ты согласна, мама? – отложив в сторону медведя, спросил меня сын.

– На то, чтобы пожить в этом чудесном доме, милый. Тебе ведь тут нравится?

– Не особо. – Да здравствует детская непосредственность! И что же делать? – Но если ты хочешь, мы поживем, – успокоил меня самый заботливый мужчина на свете.
Меньше всего в этот вечер я ожидала снова увидеть Илью. Но он в лучших традициях бумеранга прилетел обратно, едва за окном стемнело.
— Эм, вы там демонов вызывали, чтобы натравить их на беднягу Киллара, что ли? — подавив нервный смешок, вызванный созерцанием этих фотографий, спросила я.

— Нет, мы кулинарные рецепты зачитывали.
— Действуй! — кивнув на пруд, скомандовал Алексей.

— А там пиявок нет случайно? Или змей?

— Нет.

— А лягушек?

— Ты и их боишься?

— Ну-у-у…

— Шагом марш в воду, Вельская! — приказал «кот» и, усмехнувшись, добавил: — Тоже мне — ведьма! Лягушек она со змеями боится, ну-ну.
Нет ничего плохого в желании покорить мир, если только для этого не приходится идти по трупам.
Я типичная горожанка, достаточно оставить меня возле трёх сосен и вскоре можно будет забирать высохший труп.
— Я ВСЕГДА буду на него злиться. И обязательно придумаю, как ему отомстить, как бы вы обе ко мне не подлизывались.

— Отомсти успехом, — сказала Аня.

— Чего? – Эльза чуть не подавилась яблоком.

— Успех – отличный способ отомстить человеку. Стань такой успешной, такой умной, такой доброй и хорошей, чтобы ему всю оставшуюся жизнь было стыдно, что он обидел такую потрясающую девочку.
От перестановки слагаемых пати не отменяется.
[Ольга хлещет дочь полотенцем, в руке держит положительный тест на беременность]

— Э, ма, ты чё, больная?

— Доелозились со своим Андрюхой?

— Да, мам, не надо!

— Пёхалю так надо было своему говорить! Ты чё, мой рекорд решила побить — раньше семнадцати родить?

— Да стопэ, стопэ — это схема!

— Ты по нам ещё не поняла, что это хреновая схема?

— Да успокойся ты, я специально полоски фломастером нарисовала, чтобы Андрюху на бабки развести.

— Так... И что?

— Андрюха денег на аборт даст, а я себе Угги куплю, чтобы в убитых сапогах всю зиму не ходить. Чё, ещё с Витька можно срубить. У нас ничего не было — он один фик не помнит.

— Ага! Ну тогда ладно. Молодец, дочь! Хорошая схема! Правильно, чего в институт поступать? Да, Лен? Ноги подвижные, фломастеры есть, — проживёт девочка.
Тусовка — это хорошо, но только не тогда, когда ты отдаешь ей все свое свободное время и свои силы.
Аня покачала головой:

— Раз уж ты такой великий лесной человек, то мог бы попробовать развести огонь первобытными средствами.

— Милая барышня, кроме спичек и зажигалки, я умею пользоваться только огнеметом. Всякие трущиеся палочки и куски кремня не внушают мне доверия. Боюсь, что с их помощью, мне и до старости костер не разжечь. Можно попробовать стукнуть тебя по лбу, говорят, что после этого из глаз вылетают искры, но думаю, ты на этот эксперимент не согласишься.
Хочется пожить в Монако, посидеть с бокалом шабли за тихим ужином на собственной яхте и закричать во все горло: «Жизнь удалась!»
– Да вы, оказывается, революционеры! – презрительно усмехнулась девушка. – Какое благородство: грабите, убиваете, насилуете и похищаете. Воистину благородные натуры.

– Да, – серьезно ответил Рог. – Это самое лучшее определение. И не смейся: все революционеры по своей сути всегда были бандитами.
Красивым накачанным молоденьким мальчикам нравятся точно такие же молодые красавцы.
X