Красивые цитаты — цитаты, высказывания и афоризмы

Теперь это лёгкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре.
По тысячам дорог моих желаний

мелькают тени.

Темные. Спешат

в Ничто. Зачем?

Чтоб разгадать загадку

существованья? Тащат за собой

оковы, кандалы, как воин — славу.

И улыбаются легко и тупо.

<...>

Но я — не тень.

А цепи должно рвать,

как подобает человеку.

Должно

не верить в чудо, стать самим собой

волной, несущей корабли надежд.

И пусть уходят тени,

торопясь

узнать у смерти,

что такое жизнь.
День ли, два дождливых дня

Я с тобой была -

Вот и все, что для меняЖизнь приберегла.

<...>

День ли, два дождливых дня,

Сло́ва горький хмель...

Что ж ты в сердце у меня,

Ровно птичья трель?..
Я шла по улице, и вокруг меня была щедрость. Щедро сыпал снег, и его структура была совершеннее любого ювелирного украшения. Я щедро давила эти кристаллические решётки, и они громко рушились. А сверху падали новые, щедро прикрывали черноту улицы.
Злоба — вдохновение от дьявола. В злобе мы чувствуем необыкновенный прилив сил, что создает соблазн действовать и стать победителем. Основа гамлетизма — отсутствие злобы, а не захваченность мыслью, как думали многие. Сама захваченность мыслью есть следствие отсутствия злобы.
Был ли Иисус Христос сыном божьим? Иисус был моим сыном, Будда был моим сыном, Магомет, Моисей, вы, все вы — мои сыновья.
Погубил ли человек свою душу в Эдеме? Скажу вам то, чего никто не слышал. Адама я сотворил семнадцатилетним, Еве было пятнадцать, от силы шестнадцать. Я считал, что это будет средний возраст. Кто же знал, что люди будут жить так долго? Теперь я понимаю, что они были дети, несмышлёныши. Дети не могут погубить душу, они лучшее, что у меня есть.
Мне моя отдельность надоела.

Раствориться б шипучей таблеткой в воде!

Бросить нелепо — двуногое тело,

Быть везде и нигде,

Всем и никем — а не одной из этих,

Похожих на корешки мандрагор,

И не лететь, тормозя, как дети

Ногой, с невысоких гор.
Вот уже скоро, вот-вот —

ну хоть раз поверьте —море скоро расцветет,

еще до нашей смерти.

Оно подымется цветком

на стебле из волн и пены.

И, пожалуй, будет выше

всех иных земных растений.

<...>

О, научись сплетать слова слепым безумным языком,

как сам Господь: из соли и воды.
У дома нашего сегодня дверь болит.

Он плывет по весне, суровый и утлый.

А снег еще хрустит, как будто бы

костями

людоеды хрустят в мусорной яме.

Смотрит в небо стадо луж черно-голубых

тихими глазами сирот и немых.

Наточила луна из лучей

сотни синих ножей.
Музыка! Кроме неё на светенет ничего,

из волн её выпрыгнут дети

и рыбой — в неё.

Кто же спасется? Всякий утонет,

запомнит, раковиной споёт.

Музыка в развитых пеленах

мокрым и гневным младенцем идёт.
Я беззвучно приветствую мёртвых, и щедро

Одаряю богов, что земные недра

Населяют незримо, храня вечный покой.
Голос твой. Голос чистый, как снег.

Хрупкий, как крыло мотылька.

Грустный голос. Он был звонче всех,

Хоть ко мне он шёл издалека.

Звал к себе меня, что было сил

И смеялся, дразня и маня.

Я на сердце ладонь положил -

Там звенели осколки меня.
Цветы, цветы, цветы,

чья участь — опадать,

чтоб для плодов создатьпространство чистоты.

Всё это без конца

нам сердце атакует,

которое тоскует

как многие сердца.

Так чудо углубил

ваш голос, рог чудесный,

как будто бы небесный

охотник затрубил.
Я всегда иду только вперёд! Даже если следующий шаг — моё прошлое!
Ещё неимовернее, чем море,

ещё сосредоточеннее — воздух.

Пустыня света в стынущем просторе,бессонница высот в студеных звездах.

Бессмертный воздух! Может быть, дo края

он грудь тебе собою переполнит —

но он, бессмертный, о тебе не знает.

Но он, бессмертный, о тебе не помнит.
... река жизнисудьба, прошлое и настоящее, найденное и забытое, построенное и истлевшее, родившиеся и умершие. Текучие воды, уносящие вселенную вниз по течению. Мелкие волны, солнечные зайчики, брызги от камней...
Сердца томная забота,

Безымянная печаль!

Я невольно жду чего-то,

Мне чего-то смутно жаль.

Не хочу и не умею

Я развлечь свою хандру:

Я хандру свою лелею,

Как любви своей сестру.

<...>Дети тайны и смиренья,Гости сердца моего

Остаются без призренья

И не просят ничего.

Жертвы милого недуга,

Им знакомого давно,

Берегут они друг друга

И горюют заодно.

Их никто не приголубит,

Их ничто не исцелит...

Поглядишь: хандра все любит,

А любовь всегда хандрит.
– Почему у любого супероружия всегда такие жестокие ограничения?

– Потому что законы мироздания требуют равновесия, – назидательно ответил бог мрака. – Где есть свет, там всегда появится тьма. Где есть жар, там родится и холод. Где есть могущество, найдется и узда, что удержит силу на месте. Но сила всегда останется силой, холод холодом, а мрак мраком. Нужно лишь суметь ими воспользоваться.
Умнейшее создание природы,

Всегда растущее из рода в роды -

В земле корнями, в небе — головой,

В дожде, и солнце, и в лесу, и в поле, -

Встает как воплощенье доброй воли

И бесконечной щедрости земной.

Его животворящее дыханье,

И тишина, и листьев трепетанье

Давно сродни всем помыслам твоим.

Недвижное, оно полно движения

И кольца сердцевины — поколенья -

Одно нанизывает за другим.
Когда-то существовала неизвестная страна, полная причудливых цветов и нежных ароматов; страна, в которой мечтырадость всех радостей; страна где все совершенно — и ядовито.

There is an unknown land full of strange flowers and subtle perfumes, a land of which it is joy of all joys to dream, a land where all things are perfect and poisonous.
Чтоб истинной любви не запятнать

Каким-нибудь воспоминаньем ложным,

Меня скорей из памяти изгладь, -

Иль дважды мне ответ придется дать:

За то, что был при жизни столь ничтожным

И что потом тебя заставил лгать!
Звук маминого голоса казался Дэвиду песней, каждый раз исполнявшейся по-новому, с новыми оттенками звучания.
В сапфире сумерек пойду я вдоль межи,

Ступая по траве подошвою босою.Лицо исколют мне колосья спелой ржи,

И придорожный куст обдаст меня росою.

Не буду говорить и думать ни о чём -

Пусть бесконечная любовь владеет мною -

И побреду, куда глаза глядят, путём

Природы — счастлив с ней, как с женщиной земною.
Один из голубых и мягких вечеров

Стебли колючие и нежный шелк тропинки,

И свежесть ранняя на бархате ковров,

И ночи первые на волосах росинки.

Ни мысли в голове, ни слова с губ немых,

Но сердце любит всех, всех в мире без изъятья,

И сладко в сумерках бродить мне голубых,

И ночь меня зовет, как женщина в объятья.
Милая, хорошая, ты меня прости,

Думал я на волюшке, счастья обрести,

В кабаках прокуренных ночи коротал,

Что не будет счастья мне, без тебя не знал.
За поступки скверные мне ответ держать,

Иногда не в силах я сам себя сдержать.

И увозит в ночь меня жёлтое такси,

Так бывает, виноват, ты меня прости.
Золотистых берегов полуокружье,

голубой, непотемневший небосвод,

белых чаек нескончаемый полет,

что вскипает и бурлит в надводной стуже, —

чайки кружатся, не ведая границ,

словно снег над растревоженной пучиной.

Разве веровал я прежде хоть единой

песне так, как верю песне белых птиц?

Их все меньше, и нисходят в мир бескрайный

драгоценные минуты тишины,

я бегу вдоль набегающей волны

прочь от вечности, от одинокой тайны.

Сединой ложится сумрак голубой

над седыми берегами, над простором

синевы, — о, знанье чуждое, которым

песню полнит нарастающий прибой.
Забудь обо всем, есть только здесь и сейчас.

Почувствуй мое притяжение.

Тебе можно все, как в последний раз.

Откинь все сомнения.
Пойдём со мной, пойдём со мной в поля!

В росе полей купаться буду я.

Я соберу цветы полей,

Цветы зари.

Пойдем в леса, но о любви своей

Не говори!

Вон — ласточка в багряной высоте!

Дрожит алмаз в раскрывшемся листе,

Кипит букашками трава.

Как чуден мир!

Повсюду свет и чары волшебства,

Повсюду пир!

<...>

Мне вечных ласк дарить не властен ты,

О бедный сын пугливой суеты,

Питомец бурь, осенний цвет,

Дитя страстей!

Пред вечностью ничтожен жалкий бред

Любви твоей.
Только тот за свершенное славы достоин,

Чья страданьем истерзана грудь,

Побеждает в бою лишь бестрепетный воин,

Лишь страданье для мысли — целительный путь.
Михаил Владимирович особенно любил это время суток, сумерки, когда все затихает, природа молчит, словно задумалась глубоко или беззвучно молится перед сном.
И опять пред Тобой я склоняю колени,

В отдаленье завидев Твой звездный венец.

Дай понять мне, Христос, что не все только тени

Дай не тень мне обнять, наконец!

Я измучена этими длинными днями

Без заботы, без цели, всегда в полумгле…

Можно тени любить, но живут ли тенями

Восемнадцати лет на земле?

И поют ведь, и пишут, что счастье вначале!

Расцвести всей душой бы ликующей, всей!

Но не правда ль: ведь счастия нет, вне печали?

Кроме мертвых, ведь нету друзей?
Ведь от века зажженные верой иною

Укрывались от мира в безлюдье пустынь?Нет, не надо улыбок, добытых ценою

Осквернения высших святынь.

Мне не надо блаженства ценой унижений.

Мне не надо любви! Я грущу — не о ней.

Дай мне душу, Спаситель, отдать — только тени

В тихом царстве любимых теней.
Свершенья разума, походы в баню

И бракосочетанья близких душ

Идут своим порядком. Так плывут

Над опустевшим домом облака,

И мальвы алым золотом сорят

В заброшенном саду. Так яркий свет

Внезапно прорывает кокон туч

И ветер шарит в небе наугад.
Моя душа, как лотос чистый,

В томленье водной тишины

Вскрывает венчик серебристый

При кротком таинстве луны.

Твоя любовь, как луч туманный

Струит немое волшебство.

И мой цветок благоуханный

Заворожен печалью странной,

Пронизан холодом его.
Дал Ты мне молодость трудную.

Столько печали в пути.

Как же мне душу скудную

Богатой Тебе принести?

Долгую песню, льстивая,

О славе поет судьба.

Господи! я нерадивая,

Твоя скупая раба.

Ни розою, ни былинкою

Не буду в садах Отца.

Я дрожу над каждой соринкою,

Над каждым словом глупца.
Без любви люди вянут, словно срезанные цветы, в какой бы хрустальной вазе они ни стояли, как бы красивы ни были, как бы ни пахли маем, засохнут осенью в холоде темноты.

Срывается с ветки клёна последний лист, изящно летит, но падает прямо в лужу. А вслед за ноябрём наступает стужа, и кажется, живые в парке перевелись… Остались одни скелеты мёртвых деревьев. Но снова приходит март, а за ним апрель, за холодом слякоть, а за снегом – капель. И снова всё оживает…

— Как души?

— Наверно…

Ах, если бы высадить розы из вазы в грунт, удобрить почву и поливать обильно. Из срезанного цветочка большой и сильный раскидистый розовый куст появится вдруг.

А только и нужно: тепло заботливых рук.
Я доверял океану и чувствовал, как океан любит меня. Нас прочно связывали какие-то тайные нити-струны, я ощущал, как они натягивались всякий раз, когда я удалялся от него. Сейчас океан был рядом, и я был счастлив. Стоя у борта, я как будто слышал его зов из глубины и готов был пойти на этот зов не задумываясь. Акулы и другие морские хищники пугали меня не больше, чем медведи и волки в лесу. Не мог же я не плавать в океане только потому, что там водятся акулы, и не ходить в лес из-за страха встретиться с медведем. Кроме того, акулы представлялись мне как бы малыми частицами одного общего сознания Океана, не способными на враждебные действия без его воли.
Дворник у сточной канавы сгребает опавшие листья

И возводит из них внушительный холм братской могилы,

Где покоятся листья со всех платанов,

Аккуратно расставленных по небу.

В шуршанье метлы сквозит необъятность пространства,

И душа пытается подражать эху.

<...>

Шаги всё дальше, дальше от меня,

Их стук стихает где-то в дебрях Леса...

Кричать не имеет смысла,

Всё равно ничего не слышно,

Кроме жалоб Земли.

Она ощупывает вдали,

За миллион лье отсюда,

Свои реки, горы, снега

И следит, чтоб огонь не погас,

На котором варится будущее,

Дожидаясь, когда пробьет его час.
Прощай, прощай, а разойтись нет мочи,

так и твердить бы век: «Спокойной ночи...»