Грустные цитаты — цитаты, высказывания и афоризмы

Люди умирают. Это ошибка в проекте, с которой мы никогда не справимся.
I like to cry at the ocean, because only there do my tears seem small.

Я люблю плакать у океана, потому что только там мои слезы кажутся незначительными.
You come to me with your scars on your wrist

You tell me this will be the last night feeling like this

I just came to say goodbye

I didn't want you to see me cry, I'm fine

But I know it's a lie

Ты пришла ко мне с шрамами на запястьях?

Ты сказала, что это будет последняя ночь с такими чувствами.

Я просто пришла сказать «Прощай»,

Я не хотела, чтобы ты видел, как я плачу, я в порядке...

Но я знаю, что все это ложь...
— Если я когда-нибудь хоть что-то значила для тебя...

— Я говорил тебе в ту ночь, когда мы встретились впервые — вампиры часто предают тех, кого любят больше всего на свете.
— Ты же хочешь меня!

— Да, Боже Иисусе! Я хочу тебя. И мне плохо без тебя. Ты, как наркотик для меня. Я видел людей, которые не могли достать опиум и мучились. Это почти то же самое. Я знаю, что случается с наркоманом. Он становится рабом, затем гибнет. Это почти случилось со мной. Но я избежал. И не хочу рисковать опять. Я не хочу гибнуть из-за тебя.
Листвичка почувствовала, что сейчас расплачется. У неё никогда не будет любви, которая сейчас подрывает сердце её сестры, и ей не суждено познать счастье подруги и матери. Раньше она никогда не сомневалась, что поступила правильно, посвятив себя Звёздному племени, но теперь обет вечного одиночества казался ей непосильным бременем.
Должен быть специальный закон, ограничивающий продолжительность траура. Свод правил, которые говорили бы, что просыпаться в слезах можно, но не дольше месяца. Что через сорок два дня твое сердце не должно замирать, оттого что тебе показалось, будто ты услышала ее голос. Что ничего не случится, если навести порядок на ее письменном столе, снять ее рисунки с холодильника, спрятать школьную фотографию и доставать, только если действительно захочется посмотреть на нее. И это нормально, когда время без нее измеряется так же, как если бы она была жива и мы считали бы ее дни рождения.
Это ты… С закрытыми глазами, под дождём. Ты никогда не думала, что будешь делать нечто подобное. Ты никогда не видела себя… не знаю, как это описать… одной из тех, кто любуется луной или часами сидит, уставившись на волны или рассвет, или… ну ты понимаешь о каких людях я говорю. А может и нет. Всё равно, тебе нравится стоять вот так, борясь с холодом, чувствуя, как вода просачивается сквозь рубашку и впитывается в кожу. Чувствовать землю, размякшую под твоими ногами… и запах… и звук капель, бьющих по листьям. То, о чём говориться в книгах, которых ты не читала. Это ты. Кто бы мог подумать? Ты…
Иногда прошлое, которое должно было умереть, безжалостно проявляется в приступах воспоминаний и волшебных снах. В таком случае человек может обрести покой, только если он забудет все. Суть в том, что время — единственный друг забвения, а дружба вечной не бывает. Покой — это роскошь, и те кому не досталась трава забвения, получить ее могут, только заснув навеки.
Почему те, кто больше всего заслуживают жизни, умирают, а те, кто заслуживают смерти — живут?
Слишком медленно тянется время; я боюсь не дождаться рассвета.

Да и что он изменит, если темно внутри?
Среди светлых небесных сводов, среди темных безжизненных улиц, —

Есть ли в мире хоть кто-то, чтоб все это остановил?!

Осуждай меня, если хочешь, я безмерно устала от боли.

И мне просто хотелось услышать слова любви.
— Извини. Я хотела понять, остались ли чувства...

— И?

— Я выхожу замуж. Через месяц.

— Я рад.

— На пляже мне стало казаться, что все так же, как прежде...

— Сегодня идет дождь. Пусть у тебя все будет хорошо.
... и, покинув людей, я ушёл в тишину,

Как мечта одинок, я мечтами живу,

Позабыв обаянья бесцельных надежд,

Я смотрю на мерцанья сочувственных звёзд.

Есть великое счастье — познав, утаить;

Одному любоваться на грёзы свои;

Безответно твердить откровений слова

И в пустыне следить, как восходит звезда.
Люди пишут, а время стирает,

Все стирает, что может стереть.

Но скажи, — если слух умирает,

Разве должен и звук умереть?

Он становится глуше и тише,

Он смешаться готов с тишиной.

И не слухом, а сердцем я слышу

Этот смех, этот голос грудной.
В ходе эволюции не могут не появиться разумные существа. И только ради того, чтобы осознать единственно важное — тщетность.
Проблема в том, что все наоборот: мое прошлое — его будущее. Мы путешествуем в противоположных направлениях. Каждый раз, когда мы встречаемся, я знаю его лучше, а он меня хуже. Я живу ради наших встреч, но я знаю, что с каждым новым свиданием он будет на шаг дальше. И придет день, когда я загляну в глаза этого человека, моего Доктора, и у него не будет ни малейшего понятия, кто я. И я думаю, это убьет меня.
Тоскую, как тоскуют звери,

Тоскует каждый позвонок,

И сердце — как звонок у двери,

И кто-то дернул за звонок.

Дрожи, пустая дребезжалка,

Звони тревогу, дребезжи...

Пора на свалку! И не жалко

При жизни бросить эту жизнь...
Найди меня, освободи меня,

Мои мысли — стая обезумевших птиц.

Пойми меня, обними меня,

И больше не давай смотреть мне вниз.
Поэтому я люблю свадьбы, когда люди сближаются. И хотя это только на один вечер, ты снова обретаешь веру.
Когда ты теряешься, у тебя есть выбор: либо снова обрести себя, либо потерять себя навсегда.
Я хочу изобразить какой-нибудь значительный момент. Хочу нарисовать слепую веру, угасающее лето или просто момент истины. Знаешь как бывает, когда впервые слышишь вживую хорошую группу? Никто ничего не говорит, но все думают одно и то же – нам снова есть во что верить. Я хочу нарисовать это чувство, но не могу. А раз не могу, то не стану ничего портить. Это слишком важно для меня.
Целый год никаких вестей, кроме вестей о смерти, поражениях, позоре. Слухи о городах, превратившихся в тучи дыма. А потом еще год. И ещё один, пока прежняя жизнь не начала казаться сном. Была ли я гейшей? Неужели я танцевала с веером в руке? Кто теперь станет носить веер? Или красить губы? А потом ещё год. Неведение. Рис. Работа. Рис. Работа. И больше ничего.
Почему я и все, кто мне дорог, выбирают тех, кто вытирает о нас ноги?
Я как-то читала стихи о девушке, влюбленной в парня, который умер. Она представляла его на небесах, среди прекрасных ангелов, и ревновала. Элли умерла, теперь я представляю ее среди плохих ангелов. Она тусуется с ними в своей черной куртке и хулиганит. Но я не ревную, я просто скучаю о ней.
Вы, такая отзывчивая, жалеете тело в дурацкой одежде с колокольчиками, а подумали ли вы когда-нибудь о несчастной душе, у которой нет даже этих пестрых тряпок, чтобы прикрыть свою страшную наготу?
Любовь не может меняться под гнетом обстоятельств. Это отметка на всю жизнь, она будет смотреть на бурю и не вздрогнет. Любовь не останавливается, она идет напролом, даже на пороге гибели… Даже на пороге...
— ... Вы, конечно, сами скажете ей об этом? (о смерти Ривареса)

— Нет, я не могу! Вы лучше уж прямо попросите меня пойти и убить её. Как я скажу ей, как?

Мартини закрыл глаза руками. И, не открывая их, почувствовал, как вздрогнул контрабандист. Он поднял голову. Джемма стояла в дверях.

— Вы слышали, Черазе? — сказала она. — Все кончено. Его расстреляли.
Думая лишь о тебе,

сел в автобус,

30 центов отдал за проезд,

попросил два билета,

но вдруг обнаружил,

что еду

один.
Довольно хреново видеть, как легко тебе было избавиться от всего, что было связано с нашими отношениями. Я бы никогда не смогла это сделать.
Хотите, чтобы я рассказал о себе? Мне нечего вам сказать. Да, и не стоит верить всему, что вам говорят. Доверие – это ложь, никто никого не знает.
Теперь почти все дети ужасны. И хуже всего, что при помощи таких организаций, как разведчики, их методически превращают в необузданных маленьких дикарей, причем у них вовсе не возникает желания бунтовать против партийной дисциплины. Наоборот, они обожают партию и все, что с ней связано. Песни, шествия, знамена, походы, муштра с учебными винтовками, выкрикивание лозунгов, поклонение Старшему Брату — все это для них увлекательная игра. Их натравливают на чужаков, на врагов системы, на иностранцев, изменников, вредителей, мыслепреступников. Стало обычным делом, что тридцатилетние люди боятся своих детей.
Вот что я скажу… Когда умерла моя жена, весь мир погрузился в темноту. Никто… никто не мог со мной общаться. Но потом, один из моих игроков, самый никудышный баскетболист, из всех кого я тренировал, прорвался через мрак и вернул меня к жизни. Его звали Кит Скотт… Он сказал: «Тренер, я знаю, что ты ищешь ответ, но правильного ответа не существует. Это просто жизнь, просто жизнь…просто жизнь».
Мы с ним так похожи... мы оба потеряли родителей, и просили о помощи, но никто нам так и не помог...
— Зачем ты соврала мне?

— Когда влюблена в нестареющего бога, который ведет себя как двенадцатилетний, поневоле стараешься скрывать недостатки.

— Наверно, это очень больно.

— Да, запястье тоже болит.
— Что у вас там такое? Шоколадные конфеты и английский ирис! Да ведь это п-пища богов!

Джемма подняла глаза и улыбнулась его восторгу.

— Вы тоже сластена? Я всегда держу эти конфеты для Чезаре. Он радуется, как ребенок, всяким лакомствам.

— В с-самом деле? Ну, так вы ему з-завтра купите другие, а эти дайте мне с собой. Я п-положу ириски в карман, и они утешат меня за все потерянные радости жизни. Н-надеюсь, мне будет дозволено пососать ириску, когда меня поведут на виселицу.
— Велика ли она, эта любовь? Откажетесь ли вы ради нее от своего бога? Что сделал для вас Иисус? Что он выстрадал ради вас? За что вы любите его больше меня? За пробитые гвоздями руки? Так посмотрите же на мои! И на это поглядите, и на это, и на это... — Он разорвал рубашку, показывая страшные рубцы на теле. — Padre, ваш бог — обманщик! Не верьте его ранам, не верьте, что он страдал, это все ложь. Ваше сердце должно по праву принадлежать мне! <...> Я перенес все и закалил свою душу терпением, потому что стремился вернуться к жизни и вступить в борьбу с вашим богом. Эта цель была моим щитом, им я защищал свое сердце, когда мне грозили безумие и смерть. И вот теперь, вернувшись, я снова вижу на моем месте лжемученика, того, кто был пригвожден к кресту всего-навсего на шесть часов, а потом воскрес из мертвых. Padre, меня распинали год за годом пять лет, и я тоже воскрес! Что же вы теперь со мной сделаете? Что вы со мной сделаете?..
— Сегодня я послал на смерть две тысячи человек.

— Барды сложат песни об их жертве.

— Да. Но мертвые не услышат их.
Это очень простая и ясная истина, немного нелепая, но её трудно открыть для себя и тяжело выносить. Люди умирают, и они несчастны.
— Мисси, какие твои планы после школы, раз ты не собираешься в колледж?

— Не знаю.. позависать с парнем, моделью типа стать, всякое такое.. играть в группе с друзьями.

— У меня тут отчеты о твоих оценках за два месяца и знаешь что тут? Два-два-два, два-два.

— Два-два.. да.

— Это значит, что тебе все равно.

— Ну, вы гений. Я пойду?

— Ты узколобое, отвратительное создание. Хочешь правду? Во-первых. Ты не будешь играть в группе и моделью ты тоже не будешь, потому что у тебя нет амбиций. С твоими знаниями ты попадешь в 80% контенгента который пашет за минимальную зарплату. И ты будешь так похать до конца своей трудовой жизни пока тебя не заменит компьютер.

— Плевать.

— Во-вторых. Единственный твой талант — это позволять себя трахать. Твоя жизнь превратится в нескончаемый круговорот боли. И когда ты не сможешь больше терпеть... ни дня, ни часа — станет еще хуже. Намного хуже. Я каждый день прихожу на работу и смотрю как вы сами себя погружаете в дерьмо! Легко не о чем не думать. Но на то, чтобы что-нибудь хотеть нужна смелость! И характер! Но у тебя ничего этого нет! Пошла вон! Убирайся!
Чистые пруды, застенчивые ивы,

Как девчонки смолкли у воды,

Чистые пруды, веков зеленый сон,

Мой дальний берег детства,

Где звучит аккордеон.