Цитаты и высказывания из книги Сергей Лукьяненко. Звёзды - холодные игрушки

Ведь будет становиться всё хуже и хуже. Мы деградируем. Стремительно, бесповоротно. Превращаемся в расу идиотов.
– Гиперпрыжок – это тоже ноль… – Сам не знаю, почему я это сказал. – Великое ничто, в которое падаешь… в котором исчезаешь. Маша, ты спрашивала, похож ли джамп на оргазм? Нет, не похож. Скорее похож на смерть.
Как много вас до сих пор, девочек и мальчиков неопределенного возраста, воспитанных родителями-шестидесятниками, как много вас, несчастных и не умеющих быть счастливыми. Как хочется вас пожалеть, как хочется вам помочь. Коснуться сквозь сумрак — чуточку, совсем не сильно. Добавив немного уверенности в себе, капельку оптимизма, грамм воли, зернышко иронии. Помочь вам, что бы вы могли помочь другим.
– Сумасшедшая она просто, старуха эта... Вечно здесь толчется – и пристает к космонавтам. С вопросами, «как там на звездах»... «что с нами будет». Больная...

Я посмотрел ему в глаза. Честные глаза, просто совсем молодые. Даже моложе и наивнее моих.

– А может быть она одна нормальная, сержант? – спросил я.
Когда над ситуацией нет никакого контроля, остаётся бессилие. Тогда мы называем его доверием и успокаиваемся...
А ведь сложно, наверное, разрисовывать купола потолков так, чтобы снизу изображение выглядело правильным и соразмерным. Линии должны быть нарочито искажены. Картина должна стать фальшивой и несоразмерной, чтобы издали напоминать правду...
В конце старой истории, в начале новой — всегда стоит кто-то, чья роль — принять ответственность. Решить. За всех.

Без права на оправдание. Без надежды на снисхождение...
— Я историк. Был историком, вернее... Слыхал, что история — важнейшая из наук?

— Не помню. Но верю на слово.

— Так вот, она важнейшая, потому что опасная. Порой... порой опасно копать слишком глубоко. Тем более — говорить о том, что выкопал.
Каждый шаг, каждое слово меняет тех, кто рядом. И дороги в ад мостят лишь благими намерениями, а принцип меньшего зла, стоящий на вооружении регрессоров, порой так соблазнителен и манящ.
... Все анекдоты о престарелых коммунистических правителях, позже — о новых русских, ещё позже — о генералах-министрах сочиняли и распространяли работники спецслужб. Если невозможно заставить народ полюбить негласных правителей общества, то их надо высмеять. Это снизит накал человеческой ненависти, превратит её в иронию. В глупый, бессильный, самодовольный смех.
— Меня так зовут. Снег. Дурацкое имя?

— Да нет, почему...

— Родителей, дающих детям имена нарицательные, следует наказывать за хулиганство, — с отвращением сказал парень. — Они говорят, что, когда я родился, всю землю покрыл первый снег. И это было очень красиво.

Помолчав, он задумчиво добавил:

— Хорошо, что в тот день не прорвало канализацию...
Долго ли собираться, когда уходишь навсегда? <...> Когда уходишь на день и когда уходишь навсегда — имущество теряет смысл. Это не поездка на курорт.
Радостное отупение — это нормальное состояние человечества. Оно лишь принимает разные формы. Когда происходит столкновение культур, потеря глобальных ценностей — вот как сейчас, — оно становится рельефнее, ярче. Но всегда и во все времена состояние радостного отупения устраивало большинство людей.
Я слишком любил Землю. Любил наш смешной мир. И нашу несчастную страну — всегда любил больше, чем Землю. И свой дом любил больше, чем страну. Потому что только такова любовь, она складывается из малого, из частичек, из чего-то смешного и глупого, из подъезда, где первый раз целовался, из двора, где первый раз подрался, из работы, в которой нашел себя... Не свобода важна, Петя. Любовь...
Шумел океан. Вечный и одинаковый <...>. Везде и всегда океан был свободным. В него могли лить отраву, в нём могли чертить границы. <...>

А океан жил.

Океан не помнил обид.

Подобно небу, он верил в свободу, подобно небу — не терпел преград...
– Это очень просто – решиться на подлость, – тихо произнес Хрумов. – Особенно когда сам признаешь, что это подлость.
Я никак тебе не могу доказать, что не вру. Никак. Я ведь действительно чужой тебе человек. Чужой по крови. А любовь… ее не измеришь никаким прибором. Не приложишь справку с печатью.
Ты не поверишь мне теперь, никогда. И будешь прав. Я слишком много говорил… о свободе… о праве быть собой. Но мы не свободны, мальчик мой. Мы рабы. Мы слуги своей любви.
Я слишком любил тебя. Я боялся признаться. Это очень сложно, решиться на откровенность… особенно когда любишь. Какая разница, в конце концов, какая разница…
– Тактичный он человек, все-таки... – прошептал мой бывший дед, когда мы остались вдвоем. – Битый, тертый, жизнью крученный-верченный... а тактичный.
Один человек — уже слишком много, чтобы изменить мир. Мир — уже слишком мал, чтобы оставить его в покое. Да и нет для живых безмятежности. Только морю и небу знаком покой.
Будущее коснулось настоящего, снисходительно потрепало по плечу и улеглось отдыхать.
... Ты абсолютно честен и этичен. Ты всегда ставишь общественные ценности над личными. Ты способен вести разговор на любую тему... от влияния эллинской культуры на развитие восточной философии и до технологии кустарной выплавки легированной стали...

... Ты вызываешь у окружающих спонтанную неприязнь. Настолько бессмысленную, что их поведение становится наоборот подчёркнуто дружелюбным. И в то же время это лишает тебя друзей. С идеальными людьми не дружат, им поклоняются.