Цитаты и высказывания из книги Мария Фариса. Авантюрин

– Когда-нибудь видели водоворот?

– Видела много. Между островов, в проливах…

– Я имел в виду гигантский. Такой, что крутишься в нём и сам того не замечаешь?

– Такие бывают и на море?
– Ты только не думай, что я пьян, и не перебивай, – прошептал я Хуану.

– Что такое?

– Во вторник, почти в полночь, я возвращался из Колимы в Комалу. Еду по бульвару, по тому тёмному месту, где вечно перегорают лампочки в фонарях, притормаживаю у кочки, осторожно перекатываюсь через неё, вдруг слышу сзади какой-то шорох.

Хуан вытаращил глаза и закрыл рот ладонью.

– Смотрю в зеркало заднего вида…

– Баба сидит! – перебил меня он.

– Откуда ты знаешь?

– Катрина… – только вымолвил Хуан.Взгляд его сделался растерянным. Он закурил сигарету.

– Катрина?

– Вернулась, – он улыбнулся. – Давно её не было. Удивительно, как ты вообще остался жив.
Я удивлённо посмотрела на неё. Тогда даже не догадывалась, что кто-то считает некрасивыми шрамы.
Надо было предупредить её маму, что девочек нужно прятать от ветра. Ветер крадёт их души, а потом они убегают из дома.
– Чему ты хочешь у меня научиться? – спросила старуха в день нашего с ней знакомства.

– Делать ковры, как ваши.

Анаит улыбнулась едко.

– Что-нибудь умеешь делать руками?

– Ничего не умею.

– Потому у тебя и ничего не выходит в жизни.

Я опешила:

– С чего вы решили, что у меня ничего не выходит?

– Иначе бы сидела на одном месте, туда-сюда не болталась.
– Будь осторожнее с ним. Он жадный.

Ситлали, тогда ещё девочка, перебирала бусы и цветные ленты, которые подарил ей мужчина с севера, и смеялась над глупостью мамы:

– Как он может быть жадным, когда потратил столько денег на безделушки?

– Тогда почему ищет себе невесту так далеко от дома? – упрямилась мать.
Дверь с замком опасна для слабых душ. Сильных дверь с замком делает только сильней.
Она лучше меня знает, что тем, кто нашёл своё дело, больше нечего искать в мире. Пора усаживаться у станка на одном месте, завязывать за узлом узел, пока не получится то, что достойно служить человечеству годы. Конечно, не выйдет с первого раза, но после моего ковра с драконом будут другие. Главное, чтобы вытканные на них узоры приносили кому-то счастье. Я же счастлива с тех пор, как поняла, что ничего по-настоящему не умею, но всем сердцем хочу научиться.
Ветер швырял украденные предметы на землю и вновь поднимал их в воздух. Так он мстил за то, что люди приручили его: поймали в паруса, заставили крутить пропеллеры электростанций.
Они тоже не спят. Ни днём, ни ночью. Всегда смотрят вперёд, в дождь, в туман, на горизонт; всегда внимательны. Такова участь тех, кто на носу корабля.
Нельзя просто так покидать вещи, которые дарили счастье. Вещи всё помнят. Счастливые вещи помнят счастье. Карусели – счастливейшие их железок. Эту нужно лишь покрасить, поменять лампочки, пересадить ей сердце.
Просто уходи под любым предлогом: в магазин за хлебом, на минуту к соседке за солью, в туалет – и не возвращайся. Беги, пей из озера, из которого пьют койоты и другие дикие твари – пусть они научат тебя показывать зубы и не стыдиться удирать, спасать свою шкуру, когда чувствуешь, что противник сильнее.
Голос выдавал в нём романтика, сутулость и дёргающееся веко – многолетнего узника офиса.
Ей хотелось, чтобы я жил рядом, обзавёлся детьми как можно раньше, думал только об их благополучии – род живёт, но чего он стоит?
Шёл от монастыря к монастырю, называл её имя. К концу дня в обители на горе Таку меня попросили подождать у двери – и пустая сеть моего сердца мигом отяжелела.
Слуги на кухне цокали языками и перешёптывались: «С головой не в порядке», а в гостиной улыбались хозяйке и говорили:

– Красивые украшения. Мадам их прежде не надевала.

– Да, – отвечала Доротея. – Они помогут мне уехать подальше отсюда.
Если озеро останется таким, как сейчас, мой жених запросто рассечёт его своей лодкой. В неё уложат приданое: кукурузные початки, бусы из чеснока и перцев, две притихшие курочки и поросёнка со связанными ногами. Мама на прощание прижмёт меня к животу и скажет: «Смотри на падающие звезды. Если увидишь розовую, жди дочку».
Забирайся в глушь и выбирай невесту победнее. Такие не убегают.
– Ифиджения? – крикнул я наугад и побежал за женщиной.

Она обернулась и прошлась по мне взглядом.

– Сторожил? Как ты узнал, где я живу?

Я что-то пробормотал. Сердце стучало, как её каблуки мгновение назад. Она взяла меня за рукав, потянула к свету. Я застыл от вида персидского лица, зловещего изгиба бровей и красных губ.

– Ты ни разу здесь не был. Кто тебе рассказал про меня?

– Адрастус.

Она несколько раз моргнула.

– Сколько у тебя денег?

Я открыл перед ней кошелёк. Ифиджения прошлась по купюрам ногтями, вытащила их и засунула в свою сумочку.

– Два дня, – сказала она и зачем-то стукнула каблуком. – В каком отеле твои вещи?
Постепенно появилась бессонница из-за того, что рядом с ним стало страшно спать ночью.
Я и раньше догадывался: главная из мойр, трёх сестёр, которые плетут людские судьбы, это та, что отвечает за случай.
Жизнь – это бег с препятствиями, – сказал он мне, едва сел напротив. – Самые сложные испытания переходят к нам от родителей. Если им было не под силу распутать клубок, то судьба бросает его детям.
Я сжал ладонь негритянки, её усталые глаза улыбнулись мне. Это была она, та, которая сильнее судьбы. Это она проводит острым ногтем по крепким нитям жизни самонадеянных болванов, но она же даёт надежду, когда нет желания дышать. Это её пальцы я чувствовал на своём затылке восьмого сентября, но она сжалилась надо мной и дала второй шанс. Децима, Мойра, Тюхе, Лахесис, Фортуна – как бы её ни звали, сидела рядом со мной в баре в ту ночь перед плаванием до Монтевидео, двенадцатого числа.
Вечность не подслушивала жёлтую реку, которая, натыкаясь на камни и коряги, несётся, чтобы отдать себя югу.
Никто не обнесёт камнями тот участок безымянной земли. К лучшему: пусть в коробках лежат те, кто спокойно жил, а на костях таких, как она, растут деревья, спеют плоды.
Магдалена Руа позвонила в наш аукционный дом на следующий после похорон день. Тогда её голос показался мне голосом расколотой горем дочери. Но теперь я поняла, что Магдалена Руа раскололась намного раньше. Она, бледная, измученная дневным светом, полулежала в кресле. Иногда дёргала рукой, чесала лицо, облизывала сухие губы. «Некоторым деньги даются в наказание», – вспомнила я фразу из книги её отца.
— Не горюй, — отвечает ему человек, —не бывает разлук, а смерть —это дверь. Мы все одни и те же души на этой земле, только меняем вид. Ты ещё найдёшь того, кого потерял, если не сейчас, то потом.
Кости влюблённых в солнце должны лежать на вершине. Кости влюблённых в деньги гниют в долине.
Вытаскивать людей из рутины нужно как из зыбучих песков, не делая резких движений.
Часто перемены в жизни начинаются с похмелья, когда голова не может думать, и решение принимает сердце.
— Ты знаешь, это дурацкое чувство вины… заводить вторую женщину.

— Зачем вторую? Встретишь свою, отпустишь чужую.
Я каждый день начинаю с молитвы, чтобы он смог убежать ото всех, кто хочет сбить его с цели; чтобы не дрожал и не прятался в нору, где есть диван и телевизор, а из кухни пахнет куриным супом.
От чего угодно можно сбежать, от кого угодно, но нельзя оставить банки с закатанным собственноручно вареньем.
Тогда стабильность охотилась на меня повсюду: просила подумать о себе маминым голосом из телефонной трубки.
Он прятался от них в библиотеке, где, согнувшись над Киплингом и Конан-Дойлем, стал диким сердцем. А в этой жизни опасно любить большой мир сильнее, чем свой маленький домик.
Я пробовал заинтересовать себя резными глыбами – тщетно. Карфаген оказался руинами, подсвеченными розовым утренним солнцем. В Суссе, по дороге в Тунис, в Сиди-бу-Саиде – везде, где была она, было счастье. Теперь счастье осталось в чьём-то брошенном доме в нескольких километрах отсюда.
Свинья, петух, змея – станем добычей трёх пороков, которые победили в себе свободные духом люди. Как свиньи будем накапливать вещи, жир, деньги. Как петух к своему двору, привяжемся к хозяйству. В голове и сердце заведутся змеи – гнев, ревность и зависть.
А вы с кем коротаете ночи?

– Одна. Кручусь и плачу в подушку.

– А вам не хочется…?

– Придушить мужа? Время от времени появляется такое желание. Ненавижу тех, кто может спокойно, крепко спать.

Монт расхохотался:

– Я тоже.
Она знала, что настоящая тишина – она сейчас, когда собаки в будках ещё моргают в темноту. Потом покрывало ночи сползёт к кукурузным полям, а в окнах самых трудолюбивых зажжётся свет. За миг до того как запоёт первый петух, слышится настоящая тишина, цельная, звонкая, как арбуз.
День прожит зря, если не усвоил за него двадцать новых истин.
А когда нет счастья ни на одном из берегов, пора возвращаться в реку.
Сюда прибывает много паломников-иностранцев, крошками стоят перед исполинской статуей Будды, такими же малюсенькими уедут, останутся песчинками до конца своей жизни. А я прихожу к статуе и чувствую, что с каждым днём душой становлюсь больше, потому что каждый день для меня – это день знаний.
Так что просто дождись, когда пройдёт буря, и всё увидишь. Если шатёр не поднять – начинай разбрасывать камни. Если дом остался на месте, возьми веник и вымети песок из щелей. Значит твой брак – храм Геродота, Петра и Пальмира, и больше ни о чём беспокоиться не нужно.
Ложусь на циновку, закрываю глаза, благодарю за дождь над рисовым полем, за крышу, за день, за то, как он был прожит, за мою жизнь. Спасибо.
Если бы не они, не осталось бы ни одного вьетнамца. Мы перед ними в долгу. Даже дождь можно вернуть по капле. Это была наша капля.