Цитаты и высказывания из книги Чарльз Буковски. Женщины

Если хочешь пить — пей; если хочешь ***аться — выкинь бутылку нафиг.
В некотором смысле, как бы я ни недолюбливал образование, оно помогает, когда смотришь в меню или ищешь работу — особенно когда смотришь в меню.
Когда я пьян, а она — безумна, мы почти друг друга стоим.
Мне всегда не по себе в одиночестве; иногда бывает хорошо, а по себе — ни разу.
... от нее исходила жизненная сила – от такой не отмахнешься. Я чувствовал, как между нами побежали вибрации.

Некоторые – замороченные и нехорошие, но всё равно они были.
Казалось, они знают одних и тех же людей. Я же не знал никого. Меня трудновато привести в восторг. Мне было наплевать.
– Я же тебе сказала, что люблю тебя.

– Не надо. Не люби меня.

– Хорошо, – ответила она. – Я не буду тебя любить, я буду тебя почти любить. Так сойдет?

– Вот так гораздо лучше.
– Лидия меня зацепила. Я не смогу этого объяснить.

– Она вертихвостка. Она импульсивна. Она тебя бросит.

– Может, этим-то и берет.

– Ты шлюху хочешь. Ты боишься любви.

– Может, ты и права.
Я все равно бросить писать не смогу, это симптом безумия.
... любовь приходила трудно и очень редко. А когда все же приходила, то хрен знает почему. Устаешь сдерживать любовь и отпускаешь — потому что ей нужно к кому-то прийти. После этого, как правило, и начинаются все беды.
Бывают дни, когда лучше всего не вылазить из постели и натянуть одеяло на голову.
– Хэнк?

– Ну?

– Что такое прелюбодейка? Я знаю, что такое злодейка, а что такое прелюбодейка?

– Прелюбодейка, моя дорогая, – это ***ь.
Много было таких смертей, и, хотя мы знаем о смерти и думаем о ней каждый день, когда неожиданно умирает человек особенный и любимый, трудно, очень трудно, сколько бы других людей ни умирало – хороших, плохих или неизвестных.
Сесилия расхихикалась и разговорилась, пустившись объяснять, что у животных тоже бывает душа. Никто ее мнения не оспаривал. Такое возможно, мы это знали. Только не были уверены, есть ли душа у нас.
– Только меня не используй – больше ни о чем не прошу. Я не хочу быть очередной твоей женщиной.

Я не ответил.

– Моя сестра тебя ненавидит, – сказала она. – Говорит, что ты меня просто используешь.

– Куда девался твой класс, Лайза? Ты заговорила, как все остальные.
Легко прикипать душой и трудно – не прикипать. Я прикипал.
– Вы думаете, я привлекательная? – спросила Лайза.

– Да, конечно. Но больше всего мне нравится ваш стиль. В вас есть некая щемящая нота.

– Умеете ввернуть, Чинаски.

– Приходится. Мне почти шестьдесят.

– Больше похоже на сорок, Хэнк.

– Вы тоже умеете вворачивать, Лайза.

– Приходится. Мне тридцать два.

– Рад, что не двадцать два.

– А я рада, что вам не тридцать два.

– Ночь сплошной радости, – сказал я.
Я уже предвидел грядущие проблемы: будучи затворником, я не переносил потока людей. Это не ревность – я просто недолюбливаю людей, толпы, где бы то ни было... Люди меня умаляют, высасывают меня досуха.

«Человечество, ты с самого начала облажалось». Вот мой девиз.
Мне всегда больше нравилось бывать дома у женщин, чем когда они гостили у меня. От них всегда можно было уйти.
Целоваться – более интимное занятие, чем ***ля. Именно поэтому мне никогда не нравилось, чтобы мои подружки ходили везде и целовали мужиков. Лучше б они их трахали.
Во всем этом — никакого урока, однако по необходимости приходится выбирать. Быть над добром и злом — в теории-то оно ничего, но чтобы жить дальше, выбирать все-таки нужно: одни добрее, другие просто-напросто больше заинтересованы в тебе, а иногда необходимы внешне красивые, а внутри холодные — ради одного лишь кровавого и говенного оттяга, как в кровавом и говенном кино. Те, что добрее, на самом деле лучше трахаются, а побыв с ними некоторое время, понимаешь, что они прекрасны, поскольку они прекрасны.
Человеческие отношения всё равно не работают. Только в первых двух неделях есть какой-то кайф, потом участники теряют всякий интерес. Маски спадают, и проглядывают настоящие люди: психопаты, имбецилы, одержимые, мстительные, садисты, убийцы. Современное общество насоздавало собственных разновидностей, и все они пируют друг с другом.
Самое худшее для писателя — знать другого писателя, а тем паче — несколько других писателей. Как мухи на одной какашке.
Сначала люди всегда интересны. А потом, позже, медленно, но верно проявляются и все недостатки, и всё безумие. Я становлюсь всё незначительнее для них; они будут значить всё меньше и меньше для меня.
Женщины: мне нравятся краски их одежды; то, как они ходят; жестокость в некоторых лицах; время от времени почти что чистая красота в каком-нибудь другом лице, абсолютно и завораживающе женском. У них есть над нами это преимущество: они гораздо лучше составляют планы и лучше организованы. Пока мужчины смотрят футбол, или пьют пиво, или шастают по кегельбанам, они, женщины эти, думают о нас, сосредотачиваются, изучают, решают – принять нас, выкинуть, обменять, убить или просто-напросто бросить. Но какая разница: что бы ни сделали они, мы кончаем одиночеством и безумием.
Чем дольше знаешь людей, тем заметнее их чудачества. Иногда чудачества забавные – в самом начале.
Мне не нравился Нью-Йорк. Мне не нравился Голливуд. Мне не нравилась рок-музыка. Мне вообще ничего не нравилось. Возможно, я боялся. Вот в чём всё дело — я боялся. Мне хотелось сидеть в одиночестве в комнате с задернутыми шторами. Вот от чего я тащился. Я придурок. Я ненормальный.
Меня же привлекает совсем не то: мне нравится пить, я ленив, у меня нет бога, политики, идей, идеалов. Я пустил корни в ничто; некое небытие, и я его принимаю. Интересной личностью так не станешь. Да я и не хотел быть интересным, это слишком трудно. На самом деле мне хотелось только мягкого смутного пространства, где можно жить, и чтоб меня не трогали.
Всё хорошее, что было в наших отношениях, походило на крысу, которая расхаживала по моему желудку и грызла внутренности
Если то, что писатель написал, издавалось и расходилось во многих, многих экземплярах, писатель считал себя великим. Если то, что писатель писал, издавалось и продавалось средне, писатель считал себя великим. Если то, что писатель писал, вообще никогда не издавалось, и у него не было денег, чтобы напечатать это самому, то он считал себя истинно великим.
Люди без морали часто почитают себя более свободными, но им, главным образом, недостает способности чувствовать или любить.Мораль сдерживает, но она действительно стоит на человеческом опыте, растущем сквозь века. Одна мораль держала людей в рабстве на фабриках, в церквях и в верности государству. В другой просто был смысл. Как сад, полный ядовитых плодов и полезных. Нужно знать, что выбрать и съесть, а что не трогать.
Просто отключись, дыши глубже, носи сандалии и делай вид, что мир прекрасен.
— Потенциал, — ответил я, — ни фига не значит. Надо дело делать.
Самое худшее — что я схожу именно за того, кем не являюсь: за хорошего человека. Я способен проникать в жизни других, потому что они мне доверяют. Я делаю свою грязную работу по-легкому.
Если случается что-то плохое — пьешь в попытках забыть; если случается что-то хорошее — пьешь, чтоб отпраздновать; если ничего не случается — пьешь, чтобы что-то произошло.
— Как ты только таких людей терпишь?

— Я тоже этих людей терпеть не могу. Мы просто пьем пиво и разговариваем. Это ничего не значит.
— Я знаю, в чем твоя трагедия.

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя большая ***а.

— Что?!

— Это не редкость. У тебя двое детей.
Лидия любила вечеринки. А Гарри любил их устраивать. Вот мы и поехали к Гарри Эскоту.
— Давай ****мся. Кончай, давай ****мся!

Она его оттолкнула.

— Ладно. Тогда я уезжаю.
Скучно мне от этого говнища. Давайте просто поговорим.
Попробовал почистить зубы, но только блеванул ещё раз: от сладости зубной пасты вывернуло желудок.

— Ты болеешь. Мне уйти?

— Да нет, все нормально. Я всегда так просыпаюсь.