Цитаты Веры Полозковой

Больно и связкам, и челюстным суставам:

— Не приходи ко мне со своим уставом,

Не приноси продуктов, проблем и денег –

Да, мама, я, наверное, неврастеник,

Эгоцентрист и злая лесная нежить –

Только не надо холить меня и нежить,

Плакать и благодарности ждать годами

Быть искрящими проводами,

В руки врезавшимися туго.

Мы хорошие, да – но мы

Детонируем друг от друга

Как две Черные Фатимы.

— Я пойду тогда. – Ну пока что ль.

И в подъезде через момент

Её каторжный грянет кашель

Как единственный аргумент.
Страсть – это очень технологичный дар

Чуять его за милю нутром – радар

Встроен; переговариваться без раций.
Никто из нас не хорош, и никто не плох.

Но цунами как ты всегда застают врасплох,

А районы как я нищи и сейсмоопасны.

Меня снова отстроят – к лету или скорей –

А пока я сижу без окон и без дверей

И над крышей, которой нет, безмятежно ясно.

Мир как фишечка домино – та, где пусто-пусто.

Бог сидит наверху, морскую жует капусту

И совсем не дает мне отпуску или спуску,

А в попутчики посылает плохих парней.

И мы ходим в обнимку, бедные, как Демьян,

Ты влюбленная до чертей, а он просто пьян,

И бесстыжие, and so young, and so goddamn young,

И, как водится, чем печальнее, тем верней.
Всех навыков – целоваться и алфавит.

Не спится. Помаюсь. Яблочко погрызу.

Он тянет чуть-чуть, покалывает, фонит –

Особенно к непогоде или в грозу.

Ночь звякнет браслетом, пряжечкой на ремне.

Обнимет, фонарным светом лизнет тоска.

Он спит – у его виска,

Тоньше волоска,

Скользит тревога не обо мне.
Из лета как из котла протекла, пробилась из-под завала.

А тут все палят дотла, и колокола.

Сначала не помнишь, когда дома последний раз ночевала,

Потом – когда дома просто была.

Однако кроме твоих корабля и бала

Есть еще другие дела.

Есть мама – на корвалоле, но злиться в силе,

От старости не загнувшись, но огребя.

Душа есть, с большим пробегом – её носили

Еще десятки других тебя,

Да и в тебе ей сидеть осталось не так уж долго,

Уже отмотала срока примерно треть,

Бог стиснул, чревовещает ей – да без толку,

Самой смешно на себя смотреть.

Дурацкая, глаз на скотче, живот на вате,

Полдня собирать детали, чтоб встать с кровати,

Чтоб Он тебя, с миллиардом других сирот,

Стерег, муштровал и строил, как в интернате.

Но как-нибудь пожалеет

И заберёт.
Я бы не вернулась ни этим летом,

Ни потом — мой город не нужен мне.

Но он вбит по шляпку в меня — билетом,

В чемодане красном, на самом дне.
В схеме сбой. Верховный Электрик, то есть,

Постоянно шлет мне большой привет:

Каждый раз, когда ты садишься в поезд,

У меня внутри вырубают свет.

Ну, разрыв контакта. Куда уж проще –

Где-то в глупой клемме, одной из ста.

Я передвигаюсь почти наощупь

И перестаю различать цвета.

Я могу забыть о тебе законно

И не знать – но только ты на лету

Чемодан затащишь в живот вагона –

Как мой дом провалится в темноту.

По четыре века проходит за день –

И черно, как в гулкой печной трубе.

Ходишь как слепой, не считаешь ссадин

И не знаешь, как позвонить тебе

И сказать – ты знаешь, такая сложность:

Инженеры, чертовы провода…

Мое солнце – это почти как должность.

Так не оставляй меня никогда.
Буду реветь, криветь, у тебя же ведь

Времени нет знакомить меня с азами.

Столько рыдать – давно уже под глазами

И на щеках лицо должно проржаветь.
— Рассказать ему? – Бровь насупит.

Да и делать-то будешь что потом?

— А исчезнуть? Как он поступит?

— Не умрет. Все приходит с опытом.

— А не любит? – Ну значит – stupid,

Пусть тогда пропадает пропадом.
Вера любит корчить буку,Деньги, листья пожелтей,

Вера любит пить самбуку,

Целоваться и детей,

Вера любит спать подольше,

Любит локти класть на стол,

Но всего на свете больше

Вера любит ***ол.
Летом здорова, осенью – рецидивы;Осень – рецидивист.
Ничего личного, встань, паши, ломовая лошадь,

тут не только тебя, тут самих себя не умеют слушать.

Знай прокладывай борозду, сей, не спрашивай урожая,

ремесло спасает своих, само себя продолжая.
Как оступишься в биографию — сразу жуть,

сколько предписаний выполнить надлежит.

Сразу скажут: тебе нельзя быть листок и жук,

надо взрослый мужик.
Я живу при ашраме, я учусь миру, трезвости, монотонности, пресности, дисциплине.

Ум воспитывать нужно ровно, как и надрез вести вдоль по трепетной и нагой человечьей глине.

Я хочу уметь принимать свою боль без ужаса, наблюдать ее как один из процессов в теле.

Я надеюсь, что мне однажды достанет мужества отказать ей в ее огромности, власти, цели.
Спор мягкости и точного ума,

Сама себе принцесса и тюрьма,

Сама себе свеча и гулкий мрамор,

Отвергнутость изжив, словно чуму,

Она не хочет помнить, по кому

Своим приказом вечно носит траур.
Если тебя спросят, зачем ожог приходил за льдом, не опасна его игра ли,

говори, что так собран мир, что не мы его собирали.
Только не суди никого, не лги и всегда отдавай долги.
Что-то верно сломалось в мире,

Боги перевели часы.

Я живу у тебя в квартире

И встаю на твои весы.

Разговоры пусты и мелки.Взгляды – будто удары в пах.

Я молюсь на твои тарелки

И кормлю твоих черепах.
По реке плывёт топор.

Вдоль села Валуева.

Он не видит и в упор,

Как же я люблю его.
Чтоб в мишуре, цветной бумаге, скотче

И чтоб переливалось всё подряд –

До тошноты. Прости им это, Отче.

Не ведают, похоже, что творят.
У всех разная хронология: кто-то говорит «в девяносто восьмом, летом», кто-то — «мне тогда было четырнадцать, через два месяца после дня рождения», я говорю «это было сразу после К., за две недели до Л.» Время, когда я ни в кого влюблена — пустое, полое, не индексируемое; про него потом помнишь мало и смутно.
Моя мама в Турции с прошлой ночи.

Я теперь беру за неё газеты.

Гулко в доме. Голодно, кстати, очень:

Только йогурты и конфеты –

Я безрукая, как Венера,

Я совсем не хочу готовить.

Я могла бы блинов, к примеру –

Но одной-то – совсем не то ведь.
Хоть бы кто тряхнул, приказав быть лучшей!

Одеяло б сдернул с моей постели!Ветер Перемен! Оставайся, слушай.

Мама будет в Турции две недели.
И хочется покопить для тебя сладости, пряности – и накормить.

И рассказывать что-нибудь сидеть, пока ты кушаешь.

И устало улыбаться.
Обычай, к сожалению, таков:

Зимой мне не везёт на мужиков.

А впрочем, это вовсе не во зло.

Скорее, это им не повезло.
Всматриваться в афиши, на каждой вдругВзгляд узнавая, брови, ресницы, волосы.

Знать, что в конце тоннеля — не свет, а звук.

Звук

Твоего

Голоса.
Долго смотреть, пока не начнет смеркаться,

Как облака и камни играют в го.

А мужчины нужны для того, чтобы утыкаться

Им в ключичную ямку – больше ни для чего.
Шить сарафаны и легкие платья из ситца.

Не увязать в философии как таковой.

В общем, начать к этой жизни легко относиться –

Так как её всё равно не понять головой.
В трубке грохот дороги, смех,

«Я соскучился», Бьорк, метель.

Я немного умнее тех,

С кем он делит свою постель.
Как ты там, солнце, с кем ты там, воздух тепел,

Много ли думал, видел, не все ли пропил,

Сыплется ли к ногам твоим терпкий пепел,

Вьётся у губ, щекочет тебе ноздрю?

Сыплется? – ну так вот, это я курю,

Прямо под джаз, в такт этому октябрю,

Фильтром сжигая пальцы себе, – uh, damn it! –

Вот, я курю,

Люблю тебя,

Говорю –

И ни черта не знаю,

Что с этим делать.
Анечка любит сосачки; Эдам

Любит Ив; Честер любит Читос.

Меня не любит никто — и в этом

Даже некая нарочитость.
Утро близится, тьма всё едче,

Зябче; трещинка на губе.

Хочется позвонить себе.

И услышать, как в глупом скетче:

— Как ты, детка? Так грустно, Боже!

— Здравствуйте, я автоответчик.

Перезвоните позже.

... Куда уж позже.
Деточка, зачем тебе это всё?

Поезжай на юг, почитай Басё,

Поучись общаться, не матерясь –

От тебя же грязь.

Деточка, зачем тебе эти всё?

Прекрати ладони лизать попсе,

Не питайся славой, как паразит –

От тебя разит.

Деточка, зачем тебе ты-то вся?

Поживи-ка, в зеркало не кося.

С птичкой за окном, с чаем с имбирём.

Всё равно умрём.
Так любое «иди ко мне» слышишь как «и дико мне».

А нейтральное «it’s a lover» -

Как «it’s all over».
Жаль, в моих смс-архивах программы нету,

Что стирала бы слой отмерший в режиме «авто».

Я читаю «ну я же рядом с тобой» — а это

Уже неправда.
У сердца отбит бочок.

Червоточинка, ранка, гнилость.

И я о тебе молчок,

А оно извелось, изнылось;

У сердца ободран край,

Подол, уголок, подошва.

Танцуй вот теперь, играй, -

С замочной дырой в подвздошье;

У сердца внутри боксёр.

Молотит в ребро, толкает.

Изводит меня, костяшки до мяса стёр.

А ты поглядишь – а взор у тебя остер,

Прищурен, глумлив – и там у него нокаут.
Город носит в седой немытой башке гирлянды

И гундит недовольно, как пожилая шлюха,

Взгромоздившись на барный стул; и все шепчут: глянь ты!

Мы идём к остановке утром, закутав глухо

Лица в воротники, как сонные дуэлянты.
Держит шею, рубаху рвёт

Тоненько на бинты.

Очень сильно болит живот.

Очень любимый ты.
Видишь — после тебя остаётся пустошь

В каждой глазнице, и наступает тишь.

«Я-то всё жду, когда ты меня отпустишь.

Я-то всё жду, когда ты меня простишь».
Выйди в скайп, пожалуйста, и камеру включи. Мужик должен быть в доме.
Всё уже позади, заканчивай эту травлю,

Ну поверила, ну ещё одному кретину.

Детка, детка, я никогда тебя не оставлю.

Я уже никогда тебя

Не покину.
Да, я верю, что ты ее должен драть, а еще ее должен греть и хранить от бед.

И не должен особо врать, чтоб она и впредь сочиняла тебе обед.

И не должен ходить сюда, открывать тетрадь и сидеть смотреть, как хрустит у меня хребет.

Да, я вижу, что ей написано на роду, что стройна она как лоза, что и омут в ней, и приют.

Ни дурного словца, ни в трезвости, ни в бреду, я ведь даже за, я не идиот, на таких клюют.

Так какого ты черта в первом сидишь ряду, наблюдаешь во все глаза, как во мне тут демоны вопиют.
и они встречаются через год, в январе, пятнадцатого числа.

и одна стала злее и обросла,

а другая одета женой магната или посла.

и одна вроде весела,

а другая сама не своя от страха,

словно та в кармане черную метку ей принесла.
Это честно – пусть Он мне бьёт по губам указкой, тупой железкой, она стрекочет тебе стрекозкой.

Подсекает тебя то лаской, блестящей леской, а то сугубой такой серьезкой,

Тончайшей вязкой, своей рукой.Ты молись, чтобы ей не ведать вот этой адской, пустынной, резкой, аж стариковской,

Аж королевской – смертельной ненависти такой.

Дорогой мой, славный, такой-сякой.

Береги там её покой.
смерть, как всё, чего ты ещё не пробовал, страшно лакома:

спать не можешь от мысли, как же она там, как она -

ходит над тобой между облаками, или рядом щёлкает каблуками,

или нарастает в тебе комками?

а наступит – так просто аэропорт, на табло неведомые каракули.

непонятно, чего они все так плакали.

да не озирайся, ты своего не пропустишь рейса.

посиди, посмотри, погрейся.
Исповедуй зрячесть.

Тренируй живучесть.

Даже если нечисть

Тебя хочет вычесть -

Знать, такая участь.

Обижаться глупость.

Не вставай под лопасть.Счастье может выпасть

В любую пропасть.

Отойди, где низость.

Пожалей, где узость.

Улыбнись, где злость.

Если будет трезвость,

Что мы только известь

Строить к Богу близость -

Значит, всё срослось.
просветлённые упражняются в остроумии, потому что им больше нечего отрицать.

стоит успокоиться, начинаешь не то чтоб всерьёз светиться, но так, мерцать.

реки бытия, легонько треща плотинами, поворачиваются вспять.

скоро я тебя вновь увижу, и это будет, как будто мы

встретились на изнанке зимы, за оградой моей тюрьмы,ты впервые увидишь, какого цвета мои глаза, чистые от отчаянья и чумы.
Хорошо через сто лет вернуться домой с войны,

Обнаружить, что море слушается луны, травы зелены,

И что, как ты ни бился с миром, всё устояло,

Кроме разве что сердца матери,

Выцветшего от страха до белизны.