Цитаты Райнера Марии Рильке

Как влюбляться в школе удавалось,

где не удавалось ничего!

А с восхода по закат вмещаласьбесконечность — вся на одного!

И шептала в тайне многоликой

мальчику незрелому: лови;сердце мчалось по дуге великой

в безымянном времени любви.
Цветы, цветы, цветы,

чья участь — опадать,

чтоб для плодов создатьпространство чистоты.

Всё это без конца

нам сердце атакует,

которое тоскует

как многие сердца.

Так чудо углубил

ваш голос, рог чудесный,

как будто бы небесный

охотник затрубил.
Любовь — это два одиночества, которые приветствуют друг друга, соприкасаются и защищают друг друга.
Сидела и со всеми чай пила.

Но только показалось мне сначала,

что чашку не как все она держала.

А улыбнулась — боль меня прожгла.

Когда все встали и, хваля обед,

не торопясь, кто с кем, непринужденно

шли в комнаты, болтая оживленно,

я видел, как она гостям вослед

шла собранно, как в хрупкой тишине

выходят петь, когда народ заждался,

и на глазах, на светлых отражалсясвет, как гладком озере, — извне.

Она шла медленно, как по слогам,

как будто опасаясь оступиться,

и так, как будто за преградой, там,

она вздохнет и полетит, как птица.
Любовь есть... высокое побуждение индивидуума к росту и зрелости, к тому, чтобы стать чем-то внутри себя, стать неким миром, стать миром внутри себя ради другого. Это великое, почти непомерное требование, нечто такое, что избирает нас и призывает к великому. Любовь заключается в том, что двое уединяются для того, чтобы защищать, поддерживать и радоваться друг другу.
Любить другого, возможно, это самое трудное на свете, вся остальная работа в нашей жизни — лишь приготовление к этому.
Бездомному уже не строить дом.

Кто одинок, тому не будет спаться,

Он будет ждать, над письмами склоняться

И в парке вместе с ветром и листом

Один, как неприкаянный, склоняться.
Оставь без глаз — всё ж я тебя увижу;

Оставь без слуха — я тебя услышу;

Я и без ног пойду стезей твоею;

Я и немой воззвать к тебе сумею;

А если рук лишусь я ко всему —

Тебя своим я сердцем обниму;

А сердцу повелишь остановиться —

Мой мозг к тебе прорвется, как зарница;

Теперь еще и мозг мой умертви —

Я понесу тебя в своей крови.
Нет одиночеству предела...

Оно как дождь: на небе нет пробела,

в нём даль морей вечерних онемела,

безбрежно обступая города, -

и хлынет вниз усталая вода.

И дождь всю ночь. В рассветном запустенье,

когда продрогшим мостовым тоскливо,

неутолённых тел переплетенье

расторгнется тревожно и брезгливо,

и двое делят скорбно, сиротливо

одну постель и ненависть навеки, -

тогда оно уже не дождь, — разливы... реки...
Нет без тебя мне жизни на земле.

Утрачу слух – я все равно услышу,

Очей лишусь – еще ясней увижу.

Без ног я догоню тебя во мгле.

Отрежь язык – я поклянусь губами.

Сломай мне руки – сердцем обниму.

Разбей мне сердце – мозг мой будет биться

Навстречу милосердью твоему.

А если вдруг меня охватит пламя

И я в огне любви твоей сгорю –

Тебя в потоке крови растворю.
Да завершится летний зной, — пора,

Всевышний, брось густую тень на гномон,

в замолкший гомон пашен кинь ветра.

Плодам последним подари тепло

календ осенних, солнечных, отрадных,

и сделай сладость гроздий виноградных

вином, что так темно и тяжело.
Над белым замком всё белым-бело.

В зеркальный зал крадётся слепо ужас.

Вцепился в стены плющ, предсмертно тужась.

Дороги в мир давно перемело.

Пустое небо виснет тяжело.

И к двери мимо белых балдахиновтоска прокралась. Но, часы покинув,

куда-то время умирать ушло.
Теперь бездомный не построит дома,

Кто одинок, тот будет одинок.

Не спать, читать, ронять наброски строк,

Бродить аллеями по бурелому,

Когда осенний лист шуршит у ног.
Как душу удержать мне, чтоб она,

с тобой расставшись, встречи не искала?

О если бы, забытая, одна,

она в дремучем сумраке лежала,

запрятанная мной в тайник такой,

куда б ничто твоё не проникало!

Но как смычок, двух струн коснувшись вдруг,

из них единый исторгает звук,

так ты и я: всегда звучим мы вместе.

Кто трогает их, эти две струны?

И что за скрипка, где заключены

такие песни?
Жила без ласки, без привета -

так, видно, было суждено...

Вдруг хлынуло потоком света, -любовь ли, нет ли — всё равно.

Потом ушло, — она осталась, -

глядит на пруд перед собой...

Как сон, всё это начиналось

и обернулось вдруг судьбой.
Как пришла любовь к тебе? Солнца лучом?

Или яблони цветом? Иль летним дождем?

Или молитвой? Ответь же!

Она с неба зарницей счастья сошла,

и, сложив два светлых своих крыла,

прильнула к душе расцветшей...
Эта мука — проходить трясиной

Неизведанного в путах дней -

Поступи подобна лебединой.

Смерть — конечное непостиженье

Основанья нашей жизни всей -

Робкому его же приводненью.

Подхватив его, речное лоно

Постепенно, нежно и влюбленно,

Всё теченье снизу уберёт,

Лебедь же теперь, воссев на ложе,

С каждым мигом царственней и строже

И небрежней тянется вперёд.
Во сне, а быть может, весноюты повстречала меня.

Но осень настала, и горько

ты плачешь при свете дня.

О чём ты? О листьях опавших?

Иль об ушедшей весне?

Я знаю, мы счастливы были

весной... а быть может, во сне.
Как приходит любовь в свой срок?

Приходит как солнце, как яркий цветок

или молитвой сущей?

С неба сияла, как счастье ясна,

и расправила крылья она

у моей души цветущей...

<...>

Что случилось, не знаю пока...

Не знаю, что счастье такое;сердце бесится, как хмельное,

и как песня — моя тоска.

У девчонки прядки горят

ярче солнца или короны,

и глаза у неё от Мадонны

и сегодня чудо творят.

В саду мы погрузились в думы,

и сумраком обвил нас хмель,

а наверху, гудя угрюмо,

запутывался в листьях шмель.

Тебе вплетала блики пышно,

как ленты, в волосы лоза,

и я лишь раз шепнул чуть слышно:

«Какие у тебя глаза
О святое моё одиночество — ты!

И дни просторны, светлы и чисты,

Как проснувшийся утренний сад.

Одиночество! Зовам далёким не верь

И крепко держи золотую дверь,

Там, за нею, желаний ад.
Всё, что мы побеждаем, — малость.

Нас унижает наш успех.
И стройный человек в одежде синей

Шёл молча первым и смотрел вперёд.

Ел, не жуя, дорогу шаг его,

Тяжёлой ношей из каскада складок

Свисали крепко стиснутые руки,

Почти совсем забыв о лёгкой лире,

Которая врастала в левый локоть,

Как роза в сук оливковый врастает...

<...>

Шла рядом с богом между тем она,

Хоть и мешал ей слишком длинный саван,

Шла неуверенно, неторопливо.

Она в себе замкнулась, как на сносях,

Не думая о том, кто впереди,

И о своём пути, который в жизнь ведёт.

Своею переполнена кончиной,

Она в себе замкнулась.

Как плод созревший — сладостью и мраком,

Она была полна своею смертью.

Своею непонятной, новой смертью.

<...>

Навеки перестала быть она

Красавицею белокурой песен,

Благоуханным островом в постели.

Тот человек ей больше не владел.

Она была распущенной косою,

Дождём, который выпила земля,

Она была растраченным запасом.

Успела стать она подземным корнем.

И потому, когда внезапно бог

Остановил её движеньем резким

И горько произнес: «Он обернулся», -

Она спросила удивлённо: «Кто?»

Там, где во тьме маячил светлый выход,

Стоял недвижно кто-то, чьё лицо

Нельзя узнать. Стоял он и смотрел,

Как на полоску бледную дороги

Вступил с печальным взглядом бог-посланец,

Чтобы в молчанье тень сопровождать,

Которая лугами шла обратно,

Хоть и мешал ей слишком длинный саван, -

Шла неуверенно, неторопливо...
Я зачитался. Я читал давно,

с тех пор как дождь пошёл хлестать в окно.

Весь с головою в чтение уйдя,

не слышал я дождя.

Я вглядывался в строки, как в морщины

задумчивости, и часы подряд

стояло время или шло назад.

Как вдруг я вижу, краскою карминной

в них набрано: закат, закат, закат...

Как нитки ожерелья, строки рвутся

и буквы катятся куда хотят.

Я знаю, солнце, покидая сад,

должно ещё раз было оглянуться

из-за охваченных зарёй оград.
Свисает водопад застылый,

и стынут галки на пруду.

Горьмя-горит ушко у милой,

от ней проказ я нынче жду.

Целует солнце нас. Минором

сучки и веточки звенят.

Идём, и подступает к парам

ядреный утра аромат.
Над снежной ночью бесконечной

беспечный мертвенный покой,

и только в сердце — вещей, вечной

всё веет болью и тоской.

<...>

Мне больно, больно, словно жду я,

что мир погибнет без следа, -

как будто милая, целуя,

«прощай, — мне шепчет, — навсегда!»
Немецкий юг, полуночь, полнолунье,

оживших сказок тающий обман.

Секунды с башен падают в туман -

в глубины ночи, словно в океан, -

дозора зов, деревьев многострунье,

и только миг один молчанью дан;

и молвит скрипка из безвестных стран

о ней, о белокурой, о колдунье...
Так слабо всё, с чем мы воюем;

кто с нами борется, силён.

И пусть наш плен и неминуем, -

и, покорясь, мы возликуем,

хоть и без славы, без имен.

Мы торжествуем лишь над малым,

и мы мельчаем от побед:

над необычным, возмужалым,

над мировым — победы нет.
Живи, чудес не понимая,

и будет жизнь твоя — как пир,

как для ребёнка — утро мая:

он побежит, весне внимая;дорога перед ним прямая,

и весь лазурью полон мир.
Есть в жизни добро и тепло,

у ней золотые тропинки...

Пойдём же по ним без запинки,

жить — право же, не тяжело.
Вы чувству моему близки. И думам

заветным. Те мгновения равны

иным часам с безбрежным белым фоном,

когда ищу звучаний тишины.

О музыка! Ты властвуешь над шумом,

тобой в едином звуке воплощенным, -

нанизывай жемчужин ожерелье...
Нет, я не из камня башню строю -

из живого сердца моего:

есть ещё и боль, и мир покоя

там, где нет, казалось, ничего.
Тебе ли не знать,

как миндаль цветёт

и синь моря южных широт.

Много вещей, что лишь женское чувство поймёт,

в пору первой любви, -

тебе ли не знать. Назови,

что шептал тебе юг и как тебе любы

дни в бесконечных красотах земных,

как могут сказать лишь счастливые губы,

счастливцев, у кого на двоих

один мир, одна речь, как порука -

едва ли кто с ними сравним, -

(о, как бесконечная мука

измывалась над терпеньем твоим).

<...>Жизнь только часть... Но чего?

Жизнь только звук... Но в чём?
Театр на жизнь как будто не походит,действительность он как бы перерос, -

и всё же снова чудо происходит,

и всё-таки ответы на вопрос

нам слышатся о жизни и о смерти, -

о, мы доходим словно бы шутя

до сути их. Играющему верьте!

Он — женщина, он — демон, он — дитя...

И снова,

снова мы

в его сетях!
И жизнь и смерть из одного зерна.

Кто понял это, выдавит с годами

свою судьбу до капельки вина

и бросит в чистое, как слёзы, пламя.
Я шёл, свою судьбину злую сея,

она всходила, нежа и губя.

Ах, в горле кость, про боль не разумея,

почти как в рыбе чувствует себя.

Что брошу на весы для равновесья,

когда другая гиря тяжелей?

Но в небе знак невинно лжёт, что здесь я,

не ведая о бренности моей.

И как века весть от звезды погасшей

летит, чертя неясный след беды,

так вводит в заблужденье свет от нашей,

уже давно безжизненной звезды.
Уходят годы... Как под стук колёс:

мы едем, годы вслед глядят легко нам,

они — пейзажи за окном вагонным,

печёт ли солнце, стынет ли мороз.

Пространство — как случайность и расчёт:

луг, дерево; становится поток

назавтра небом... Бабочка, цветок

наличествуют, и никто не лжёт;

и превращения не лживы...
Затем: страданье длится слишком долго

и слишком тяжело для нас, страданье

от лжелюбви, кивающей на давностьпривычки называться правом и

расти в ботву из всей неправоты.

Где, у кого есть право на владенье?

Владенье тем, что и себя не держит,

что лишь себя, подхватывая, ловит,

отбрасывая, как ребенок мяч.

И как не может флотоводец Нику

к форштевню прикрепить насильно, если

своя же собственная легкокрылость

её уносит в светлый ветер моря, -

так женщину никто не призовет,

когда она, не видя нас, уходит

по узенькой полоске жизни, как

сквозь чудо, — и уходит без опаски:

ведь страсть — она не долг и не вина.

Вина — предать свой труд, себя, вина -

в любви не умножать ничьей свободы

своей свободой, что с трудом обрёл.

И нам дано, где любим, только это:

друг друга отпустить; мы держим то,

что нам само упало, ни за что.
Листы летят, летят издалека,

из вянущих садов небесных словно;

и падают, с последним взмахом, сонно.

И по ночам из звёзд уединённо

летит Земля, темна и нелегка.

Мы падаем. Ладони гаснет взмах.

И видишь — так во всём. И тем не менее.

Есть Тот, кто это долгое падение

так нежно держит на своих руках...
Я считаю, что величайшая задача в отношениях двух людей заключается в том, что каждому из них следует охранять одиночество другого.
Ночное небо тускло серебрится,

на всём его чрезмерности печать.

Мы — далеко, мы с ним не можем слиться, -

и слишком близко, чтоб о нем не знать.

Звезда упала!.. К ней спешил твой взгляд, -

загадывай, прося в мгновенья эти!..

Чему бывать, чему не быть на свете?

И кто виновен? Кто не виноват?..
Ликуют птицы, реет свет,

и гулко зазвенели дали;

в том парке, где мы танцевали,

все окунулось в белый цвет.
Нам было весело когда-то

бродить вдоль берега реки,

где таяли в лучах заката

двойною тенью мотыльки.
Где бы розу поалее

для букета мне сыскать?

Девушку, что всех милее,

в светлой липовой аллее

я хотел бы повстречать.
Где ты, счастье взоров голубиных?

Не найти его, не доискаться.

Светлая вода стоит в ложбинах,вечер кровью брызнул в тень акаций.

Девушки, смеясь проходят мимо,

голоса за рощей отзвучали...

Снова звезды явятся и с ними

сны, до края полные печали.
Счастливым, богатым — прилично молчанье,

что размышлять-то над их судьбой.

Но обездоленный просит вниманья,

он говорит: я слепой,

или: я тоже ослепну вскоре,

или: меня преследует горе,

или: при мне ребенок больной,

или: меня совратили с пути...

Горя много, а слов не найти.

Людям другие дела интересней.

Привлекать вниманье приходится песней.
Слова простые, сестры-замарашки,

я так люблю их будничный наряд.

Я дам им яркость красок, и бедняжки

меня улыбкой робкой одарят.

Их суть, которую они не смели

явить нам, расцветает без оков,

и те, что никогда еще не пели,

дрожа вступают в строй моих стихов.
Я ничто и не буду ничем ни дня.

Я мал, а кругом большая возня;

и дальше не краше.

Папаши, мамаши,

пожалейте меня.

Правда, я не стою забот:

жатва уже снята.

Пора не пришла мне и не придет -

не нужен нигде сирота.
Ты пронесся, мой час безвестный.

Больно ранил меня крылом.

Что мне делать с собственной песней,

с этой ночью и с этим днем?