Цитаты Игоря Мироновича Губермана

Крайне просто природа сама

разбирается в нашей типичности:

чем у личности больше ума,

тем печальней судьба этой личности.
Во мне то булькает кипение,

то прямо в порох брызжет искра;

пошли мне, Господи, терпение,

но только очень, очень быстро.
Не в силах жить я коллективно:

по воле тягостного рока

мне с идиотами — противно,

а среди умных — одиноко.
Я никак не пойму, отчего

так я к женщинам пагубно слаб;

может быть, из ребра моего

было сделано несколько баб?
Когда мы раздражаемся и злы,

обижены, по сути, мы на то,

что внутренние личные узлы

снаружи не развяжет нам никто.
Мы с детства уже старики,

детьми доживая до праха;

у страха глаза велики,

но слепы на все, кроме страха.
Ум полон гибкости и хамства,

когда он с совестью в борьбе,

мы никому не лжем так часто

и так удачно, как себе.
Любую можно кашу мировую

затеять с молодежью горлопанской,

которая Вторую мировую

уже немного путает с Троянской.
Пока дыханье теплится в тебе,

не жалуйся — ни вздохами, ни взглядом,

а кто непритязателен к судьбе,

тому она улыбчива и задом.
Мы травим без жалости сами

летящего времени суть,

мгновений, утраченных нами,

сам Бог нам не в силах вернуть.
А всякое и каждое молчание,

не зная никакого исключения,

имеет сокровенное звучание,

исполненное смысла и значения.
Повсюду, где варят искусство

из трезвой разумной причины,

выходит и вяло и грустно,

как секс пожилого мужчины.
Когда кругом кишит бездарность,

Кладя на жизнь своё клише,

В изгойстве скрыта элитарность,

Весьма полезная душе.
Когда я раньше был моложе

И знал, что жить я буду вечно,

Годилось мне любое ложе

И в каждой даме было нечто.
Я потому люблю лежать

и в потолок плюю,

что не хочу судьбе мешать

вершить судьбу мою.
Быть может, потому душевно чист

и линию судьбы своей нашел,

что я высокой пробы эгоист —

мне плохо, где вокруг нехорошо.
У самого кромешного предела

и даже за него теснимый веком,

я делал историческое дело

упрямо оставался человеком.
Когда и где бы мы ни пили,

тянусь я с тостом каждый раз,

чтобы живыми нас любили,

как на поминках любят нас.
С Богом я общаюсь без нытья

и не причиняя беспокойства,

глупо на устройство бытия

жаловаться автору устройства.
Наше время ступает, ползёт и идёт

по утратам, потерям, пропажам,

в молодые годится любой идиот,

а для старости — нужен со стажем.
Живи, покуда жив. Среди потопа,

которому вот-вот наступит срок,

поверь — наверняка всплывёт и жопа,

которую напрасно ты берёг.
Совсем на жизнь я не в обиде,

Ничуть свой жребий не кляну;

Как все, в дерьме по шею сидя,

Усердно делаю волну.
Непросто — грезить о высоком,

паря душой в мирах межзвёздных,

когда вокруг под самым боком

храпят, сопят и портят воздух.
Мир столько всякого познал

с тех пор, как плотью стала глина,

что чем крикливей новизна,

тем гуще запах нафталина.
Поскольку в землю скоро лечь нам

и отойти в миры иные,

то думать надо ли о вечном,

пока забавы есть земные?
Прекрасен мир, судьба права,

полна блаженства жизнь земная,

и всё на свете трын-трава,

когда проходит боль зубная.
За что люблю я разгильдяев,

блаженных духом, как тюлень,

что нет меж ними негодяев

и делать пакости им лень.
Все мои затеи наповал

рубятся фортуной бессердечно;

если б я гробами торговал —

жили бы на свете люди вечно.
Я из людей, влачащих дни

со мною около и вместе,

боюсь бездарностей — они

кипят законной жаждой мести.
Мне тяжко тьму задач непраздных

осилить силами своими:

во мне себя так много разных,

что я теряюсь между ними.
Свистит соблазн, алкая денег,

а я креплюсь, угрюм и тих,

былых утех роскошный веник

подмел казну штанов моих.
Отрава тонких замечаний

нам потому как раз мучительна,

что состоит из умолчаний

и слов, звучащих незначительно.
Свирепые бои добра со злом

текут на нескончаемом погосте,истории мельчайший перелом

ломает человеческие кости.
Я не люблю певцов печали,жизнь благодатна и права,

покуда держится плечами

и варит глупость голова.
Знакома всем глухая робость,

когда у края вдруг шатает:

нас чувство тихо тянет в пропасть,

но разум за руку хватает.
Себя не смешивая с прочими,

кто по шоссе летел, спеша,

свой век прошел я по обочине,

прозрачным воздухом дыша.
В нас дышит и, упорствуя, живет

укрытая в печаль и мешковатость,

готовая в отчаянный полет

застенчивая тайная крылатость.
От уцелевшего кого

узнать бы, как тут жили встарь,

да жаль, не спросишь ничего

у мухи, влекшейся в янтарь.
По книгам я скитался не напрасно,

они удостоверили меня

в печали, что создание прекрасного

и нравственность — нисколько не родня.
Зачем я текучкой завален

и дух, суетясь, мельтешит?Народ потому гениален,

что он никуда не спешит.
Судьбой, природой, Божьей властью,

но кем-то так заведено,

что чем постылей наше счастье,

тем комфортабельней оно.
Есть вещи, коих ценность не воспета,

однако же нельзя не оценить,

как может нам порою сигарета

крутую вспышку гнева отменить.
В подвижном земном переменчивом мире

с душой совершаются странные вещи:душа то становится чище и шире,

а то усыхает, черствея зловеще.
Совсем не с миром порывает

самоубийца, мстя судьбе,

а просто трезво убивает

себя, враждебного себе.
С ногтей младых отвергнув спешку,

не рвусь я вверх, а пью вино,

в кастрюлях жизни вперемежку

всплывают сливки и говно.
Надо жить, желанья не стреножа,

а когда неможется немножко,

женщина, меняющая ложа, —

лучшая на свете неотложка.