Цитаты Владимира Владимировича Маяковского

Смерть не умеет извиняться.

Если ж с часами плохо,

Мала календарная мера.

Мы говорим — «эпоха»,

Мы говорим — «эра».

Мы спим ночь.

Днем совершаем поступки.

Любим свою толочь воду в своей ступке.

А если за всех смог

Направлять потоки явлений,

Мы говорим — «пророк»,

Мы говорим — «гений».
В моде

в каждой

так положено,

что нельзя без пуговицы,

а без головы можно.
Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!

Весеньтесь, жизни всех стихий!

Я хочу одной отравы —

пить и пить стихи.
Этот вечер решал —

не в любовники выйти ль нам? —

темно,

никто не увидит нас.

Я наклонился действительно,

и действительно

я,

наклонясь,

сказал ей,

как добрый родитель:

«Страсти крут обрыв —

будьте добры,

отойдите.

Отойдите,

будьте добры».
Город зимнее снял.

Снега распустили слюнки.

Опять пришла весна,

глупа и болтлива, как юнкер.
В авто,

          последний франк разменяв.

— В котором часу на Марсель? —

Париж

          бежит,

                      провожая меня,

во всей

          невозможной красе.

Подступай

                к глазам,

                            разлуки жижа,

сердце

            мне

                  сантиментальностью расквась!

Я хотел бы

                жить

                        и умереть в Париже,

если б не было

                      такой земли

                                            Москва.
Мир

  теплеет

        с каждым туром,

хоть бельё

     сушиться вешай,

и разводит

     колоратуру

соловей осоловевший.

В советских

        листиках

         майский бред,

влюблённый

         весенний транс.
Экзамен в гимназию. Выдержал. Спросили про якорь (на моем рукаве) — знал хорошо. Но священник спросил — что такое «око». Я ответил: «Три фунта» (так по грузински). Мне объяснили любезные экзаменаторы, что «око» — это «глаз» по-древнему, церковнославянскому. Из-за этого чуть не провалился. Поэтому возненавидел сразу — всё древнее, всё церковное и всё славянское. Возможно, что отсюда пошли и мой футуризм, и мой атеизм, и мой интернационализм.
Я знаю силу слов, я знаю слов набат.

Они не те, которым рукоплещут ложи.

От слов таких срываются гроба

шагать четверкою своих дубовых ножек.
Москва белокаменная,

Москва камнекрасная

всегда

была мне

мила и прекрасна.
Во имя чего

сапог

землю растаптывает скрипящ и груб?

Кто над небом боев -свобода?бог?

Рубль!

Когда же встанешь во весь свой ростты,

отдающий жизнь свою им?

Когда же в лицо им бросишь вопрос:

за что воюем?
Мир

опять

цветами оброс,

у мира

весенний вид.

И вновь

встает

нерешенный вопрос

о женщинах

и о любви.
Страх орёт из сердца,

Мечется по лицу, безнадёжен и скучен.
Если б быть мне косноязычным,

как Дант

или Петрарка!

Душу к одной зажечь!

Стихами велеть истлеть ей!

И слова

и любовь моя —

триумфальная арка:

пышно,

бесследно пройдут сквозь неёлюбовницы всех столетий.
Уходите, мысли, восвояси,

Обнимись,

души и моря глубь.

Тот,

кто постоянно ясен —

тот,

по-моему,

просто глуп.
Любовь мою,

как апостол во время оно,

по тысяче тысяч разнесу дорог.

Тебе в веках уготована корона,

а в короне слова мои —

радугой судорог.
Но за что ни лечь —смерть есть смерть.

Страшно — не любить,ужас — не сметь.
Одному из своих неуклюжих бегемотов-стихов я приделал такой райский хвостик:

Я хочу быть понят моей страной,

а не буду понят —

что ж?!

По родной стране

пройду стороной,

как проходит

косой дождь.

Несмотря на всю романсовую чувствительность (публика хватается за платки), я эти красивые, подмоченные дождём пёрышки вырвал.