Цитаты Александра Семёновича Кушнера

Вода в графине — чудо из чудес,

Прозрачный шар, задержанный в паденье!

Откуда он? Как очутился здесь,

На столике, в огромном учрежденье?

Какие предрассветные сады

Забыли мы и помним до сих пор мы?

И счастлив я способностью воды

Покорно повторять чужие формы.

А сам графин плывет из пустоты,

Как призрак льдин, растаявших однажды,

Как воплощенье горестной мечты

Несчастных тех, что умерли от жажды.

Что делать мне?

Отпить один глоток,

Подняв стакан? И чувствовать при этом,

Как подступает к сердцу холодок

Невыносимой жалости к предметам?

Когда сотрудница заговорит со мной,

Вздохну, но это не ее заслуга.

Разделены невидимой стеной,

Вода и воздух смотрят друг на друга...
Показалось, что горе прошло

И узлы развязались тугие.

Как-то больше воды утекло

В этот год, чем в другие.

Столько дел надо было кончать,

И погода с утра моросила.

Так что стал я тебя забывать,

Как сама ты просила.

<...>

Лишь бы кончилось, лишь бы не жгло,

Как бы ни называлось.

Показалось, что горе прошло.

Не прошло. Показалось.
Тайны в Офелии нет никакой

И в Дездемоне, по-моему, тоже.

Только цветы, что всегда под рукой,

И рукоделье, и жемчуг, быть может.

<...>

Песенка — да! Понимание — да!

Или упрямство и непониманье,

Только не тайна — мужская мечта,

Вымысел праздный, любви оправданье.

Чтоб на вопрос: почему полюбил

Эту Офелию, ту Дездемону,

Нужный ответ у мечтателя был,

Темный по смыслу, высокий по тону.
Какое чудо, если есть

Тот, кто затеплил в нашу честь

Ночное множество созвездий!

А если всё само собой

Устроилось, тогда, друг мой,

Ещё чудесней!

Мы разве в проигрыше? Нет.

Тогда всё тайна, всё секрет.

А жизнь совсем невероятна!Огонь, несущийся во тьму!

Ещё прекрасней потому,

Что невозвратно.
Быть классиком — значит стоять на шкафу

Бессмысленным бюстом, топорща ключицы.

О Гоголь, во сне ль это всё, наяву?

Так чучело ставят: бекаса, сову.

Стоишь вместо птицы.

Он кутался в шарф, он любил мастерить

Жилеты, камзолы.

Не то что раздеться — куска проглотить

Не мог при свидетелях, — скульптором голый

Поставлен. Приятно ли классиком быть?
Ты не права — тем хуже для меня.

Чем лучше женщина, тем ссора с ней громадней.
Больной неизлечимо

Завидует тому,

Кого провозят мимо

В районную тюрьму.

А тот глядит: больница.

Ему бы в тот покой

С таблетками, и шприцем,

И старшею сестрой.
Не так ли мы стихов не чувствуем порой,

Как запаха цветов не чувствуем?

<...>

Нам прозу подавай: все просто в ней, умно,

Лишь скована душа каким-то сожаленьем.

Но вдруг… как будто в сад распахнуто окно, -

А это Бог вошел к нам со стихотвореньем!
Вот женщина: пробор и платья вырез милый.

Нам кажется, что с ней при жизни мы в раю.

Но с помощью ее невидимые силы

Замысливают боль, лелея смерть твою.

Иначе было им к тебе не подступиться,

И ты прожить всю жизнь в неведении мог.

А так любая вещь: заколка, рукавица -

Вливают в сердце яд и мучат, как ожог.

<...>

Не спрашивай с нее: она не виновата,

Своих не слышит слов, не знает, что творит,

Умна она, добра, и зла, и глуповата,

И нравится себе, и в зеркальце глядит.
Англии жаль! Половина ее населенья

Истреблена в детективах. Приятное чтенье!

Что ни роман, то убийство, одно или два.

В Лондоне страшно. В провинции тоже спасенья

Нет: перепачканы кровью цветы и трава.

Кофе не пейте: в нем ложечкой яд размешали.Чай? Откажитесь от чая или за окно

Выплесните, только так, чтобы не увидали.

И, разумеется, очень опасно вино.

Лучше всего поменять незаметно бокалы,

Пить из чужого, подсунув хозяину свой.

<...>

Может быть, всё это связано как-то с Шекспиром:

В «Гамлете» все перебиты, отравлены все.
Никто не виноват,

Что облетает сад,

Что подмерзают лужи,

Что город мрачноват,

А дальше будет хуже.

Никто не виноват,

Что в Альпах камнепад,

В Японии — цунами,

Что плачет стар и млад,

И страшно временами.

<...>

Что нам никто не рад

В созвездии Плеяд,

Что, если б мы узнали,

Что кто-то виноват,

Счастливей бы не стали.
К двери припаду одним плечом,

В комнату войду, гремя ключом.

Я и через сотни тысяч лет

В темноте найду рукою свет.

Комната.

Скрипящая доска.

Четырехугольная тоска.

Круг моих скитаний в полумгле.

Огненное солнце на столе.

Раз в году бросаясь на вокзал,

Я из тех, кто редко уезжал.

Как уеду я? Куда уйду?

Отпуска бывают раз в году.

Десять метров мирного житья,

Дел моих, любви моей, тревог,-

Форма городского бытия,

Вставшая дорогам поперек.
Кто-то плачет всю ночь.

Кто-то плачет у нас за стеною.

Я и рад бы помочь —

Не пошлет тот, кто плачет, за мною.

Вот затих. Вот опять.

— Спи,— ты мне говоришь,— показалось.

Надо спать, надо спать.

Если б сердце во тьме не сжималось!

Разве плачут в наш век?

Где ты слышал, чтоб кто-нибудь плакал?

Суше не было век.

Под бесслезным мы выросли флагом.

Только дети — и те,

Услыхав: «Как не стыдно?» — смолкают.

Так лежим в темноте.

Лишь часы на столе подтекают.

Кто-то плачет вблизи.

— Спи,— ты мне говоришь,— я не слышу.

У кого ни спроси —

Это дождь задевает за крышу.

Вот затих. Вот опять.

Словно глубже беду свою прячет.

А начну засыпать,

— Подожди,— говоришь,— кто-то плачет!
Танцует тот, кто не танцует,

Ножом по рюмочке стучит.

Гарцует тот, кто не гарцует,

С трибуны машет и кричит.

А кто танцует в самом деле

И кто гарцует на коне,

Тем эти пляски надоели,

А эти лошади — вдвойне!
Жить в городе другом — как бы не жить.

При жизни смерть дана, зовется — расстоянье.

Не торопи меня. Мне некуда спешить.

Летит вагон во тьму. О, смерти нарастанье!

Какое мне письмо докажет: ты жива?

Мне кажется, что ты во мраке таешь, таешь.

Беспомощен привет, бессмысленны слова.

Тебя в разлуке нет, при встрече — оживаешь.

Гремят в промозглой мгле бетонные мосты.

О ком я так томлюсь, в тоске ломая спички?

Теперь любой пустяк действительней, чем ты:

На столике стакан, на летчике петлички.

На свете, где и так всё держится едва,

На ниточке висит, цепляется, вот рухнет,

Кто сделал, чтобы ты жива и нежива

Была, как тот огонь: то вспыхнет, то потухнет?
Пунктуация — радость моя!

Как мне жить без тебя, запятая?

Препинание — честь соловья

И потребность его золотая.

Звук записан в стихах дорогих.

Что точней безоглядного пенья?

Нету нескольких способов их

Понимания или прочтенья.

Нас не видят за тесной толпой,

Но пригладить торопятся челку, –

Я к тире прибегал с запятой,

Чтобы связь подчеркнуть и размолвку.

Огорчай меня, постмодернист,

Но подумай, рассевшись во мраке:

Согласились бы Моцарт и Лист

Упразднить музыкальные знаки?

Наподобие век без ресниц,

Упростились стихи, подурнели,

Все равно что деревья без птиц:

Их спугнули — они улетели.
Быть нелюбимым! Боже мой!

Какое счастье быть несчастным!

Идти под дождиком домой

С лицом потерянным и красным.

Какая мука, благодать

Сидеть с закушенной губою,

Раз десять на день умирать

И говорить с самим собою.

Какая жизнь — сходить с ума!

Как тень, по комнате шататься!

Какое счастье — ждать письма

По месяцам — и не дождаться.

Кто нам сказал, что мир у ног

Лежит в слезах, на всё согласен?

Он равнодушен и жесток.

Зато воистину прекрасен.
Ну прощай, прощай до завтра,

Послезавтра, до зимы.

Ну прощай, прощай до марта.

Зиму порознь встретим мы.

Порознь встретим и проводим.

Ну прощай до лучших дней.

До весны. Глаза отводим.

До весны. Ещё поздней.

Ну прощай, прощай до лета.

Что ж перчатку теребить?

Ну прощай до как-то, где-то,

До когда-то, может быть.

Что ж тянуть, стоять в передней,

Да и можно ль быть точней?

До черты прощай последней,

До смертельной. И за ней.
Уехав, ты выбрал пространство,

Но время не хуже его.

Действительны оба лекарства:

Не вспомнить теперь ничего.